Грустные стихи

В мир пришёл я, но не было небо встревожено.
Умер я, но сиянье светил не умножено.
И никто не сказал мне — зачем я рождён
И зачем моя жизнь второпях уничтожена.

Попрыгунья Стрекоза
Лето красное пропела;
Оглянуться не успела,
Как зима катит в глаза.
Помертвело чисто поле;
Нет уж дней тех светлых боле,
Как под каждым ей листком
Был готов и стол и дом.
Всё прошло: с зимой холодной
Нужда, голод настает;
Стрекоза уж не поет:
И кому же в ум пойдет
На желудок петь голодный!
Злой тоской удручена,
К Муравью ползет она:
«Не оставь меня, кум милый!
Дай ты мне собраться с силой
И до вешних только дней
Прокорми и обогрей!»-
«Кумушка, мне странно это:
Да работала ль ты в лето?»-
Говорит ей Муравей.
«До того ль, голубчик, было?
В мягких муравах у нас -
Песни, резвость всякий час,
Так что голову вскружило».-
«А, так ты…» — «Я без души
Лето целое всё пела».-
«Ты всё пела? Это дело:
Так пойди же, попляши!»
____________

«Ты всё пела? Это дело:
Так пойди же, попляши!»

Чтобы не мерзнуть зимой, нужно работать летом, а не постоянно отдыхать.
Муравей символизирует работу и трудолюбие, а Стрекоза — лень и легкомыслие.



Анализ / мораль басни «Стрекоза и Муравей» Крылова


«Стрекоза и Муравей» Ивана Андреевича Крылова – одна из самых обсуждаемых басен.

Басня написана в 1808 году. Ее автору было 45 лет, и он находился в расцвете своих творческих способностей, опубликовал сборник басен, скоро завоевавший ему необыкновенную популярность. Впрочем, трудился он и на государственной службе, в одном из департаментов. Размер произведения – четырехстопный хорей с разнообразием рифмовок: тут и смежная, и охватная, и перекрестная. Композиционно авторский рассказ переходит в диалог героев, а следом – в назидание. Итак, «лето красное» (фольклорный эпитет, а еще и инверсия) Стрекоза «пропела». Обычно эта строка мало кого настораживает. Между тем, стрекозы не отличаются выдающимися певческими способностями. Более того, «резвилась» она в «муравах» (еще одно народное словечко, означающее разнотравье). Понятно, что в траве стрекозам делать нечего. Противоречивость образа вызвана первоисточниками этого переводного сюжета. У Лафонтена героиня – цикада. На русской литературной почве такое насекомое вряд ли бы прижилось, поэтому писатель подразумевал скорее кузнечика. Тогда все сходится. «Зима катит в глаза» (метафора): меткая идиома из арсенала И. Крылова. И если у Эзопа зима с дождями, то здесь куда более привычная, с морозом, «холодная». Глагольность придает стремительности сюжету. Помертвело «чисто поле»: вновь использован сказочный эпитет и олицетворение в придачу. «Под листком стол и дом»: раз герои одушевлены, обладают даром речи, разума и чувств, то и живут, и ведут они себя соответственно. «На желудок петь голодный!»: в этом восклицании и ирония, и резонность крестьянского подхода к ситуации, прозаизм. Эпитет «попрыгунья» не сулит героине ничего хорошего. «Ползет она»: в этой инверсии и беспомощность, и униженность испуганной Стрекозы. Завязывается разговор. Она напоминает Муравью, что он ей кум (у них есть общий крестник). Далее следует рифма «милой-силой», состоящая из просторечия со специфическим ударением. «До вешних дней»: она готова покинуть приют с первыми признаками весны. «Прокорми и обогрей». Муравей отвечает сдержанно, почти ласково: кумушка. Выясняется, что героиня «не работала» под зиму. Она оправдывается, что праздник жизни вскружил ей голову, забыв себя («без души») она предавалась веселью. Что ж, по крайней мере, Стрекоза честна с героем. Наконец, кум ответствует: поди попляши! Множество читателей зовет Муравья черствым насекомым. Возможно, и сам писатель сочувствует певунье, однако решил встать на точку зрения крестьянской, трудовой логики, отрезвляющей многие ветреные головы.

Басня «Стрекоза и Муравей» И. Крылова была принята в печать редакцией журнала «Драматический вестник».

Глянула в окошко
Круглая луна..
Наша-то Алёнушка
Сделалась больна!

Сердце бьётся шибко,
Чуть не плачу я:
— Что с тобою, рыбка
Тихая моя?

Я за доктором пошла,
Побежала – привела.

Доктор вылечил Алёнку –
Снова дочка весела!

Мне грустно — я лежу больной.
Вот новый катер заводной.
А в деревне – лошади.
Папа мне купил тягач,
Кран игрушечный и мяч.
А в деревне – лошади.
Мне грустно — я лежу больной.
Вот вертолётик жестяной.
А в деревне — лошади.
Я в деревне летом был,
Я лошадь серую кормил,
Она сухарь жевала
И головой кивала.

О, если б ты могла хоть на единый миг
Забыть свою печаль, забыть свои невзгоды!
О, если бы хоть раз я твой увидел лик,
Каким я знал его в счастливейшие годы!

Когда в твоих глазах засветится слеза,
О, если б эта грусть могла пройти порывом,
Как в теплую весну пролeтная гроза,
Как тень от облаков, бегущая по нивам!

Ты жертва жизненных тревог,
И нет в тебе сопротивленья,
Ты, как оторванный листок,
Плывешь без воли по теченью;

Ты как на жниве сизый дым:
Откуда ветер ни повеет,
Он только стелется пред ним
И к облакам бежать не смеет;

Ты словно яблони цветы,
Когда их снег покрыл тяжелый:
Стряхнуть тоску не можешь ты,
И жизнь тебя погнула долу;

Ты как лощинка в вешний день:
Когда весь мир благоухает,
Соседних гор ложится тень
И ей одной цвести мешает;

И как с вершин бежит в нее
Снегов растаявшая груда,
Так в сердце бедное твое
Стекает горе отовсюду!

Хочешь знать, как дни проходят,
Дни мои в стране обид?
Две руки пилою водят,
Сердце — имя говорит.

Эх! Прошёл бы ты по дому -
Знал бы! Так в ночи пою,
Точно по чему другому -
Не по дереву — пилю.

И чудят, чудят пилою
Руки — вольные досель.
И метёт, метёт метлою
Богородица — Метель.

«Полюбился ландыш белый
Одинокой резеде.
Что зеваешь?» — «Надоело!»
«Где болит?» — «Нигде!»

«Забавлял ее на грядке
Болтовнею красный мак.
Что надулся?» — «Ландыш гадкий!»
«Почему?» — «Да так!»

«Видно счастье в этом маке,
Быть у красного в плену!..
Что смеешься?» — «Волен всякий!»
«Баловник!» — «Да ну?»

«Полюбился он невольно
Одинокой резеде.
Что вздыхаешь?» — «Мама, больно!»
«Где болит?» — «Везде!»

Где слезиночки роняла,
Завтра розы будут цвесть.
Я кружавчики сплетала,
Завтра сети буду плесть.

Вместо моря мне — все небо,
Вместо моря — вся земля.
Не простой рыбацкий невод -
Песенная сеть моя!

Всё было не так, как хотелось вначале,
Хоть было всё как у людей,
Но вот почему-то подолгу молчали,
И песни для них по-другому звучали,
Но, может, не надо, им так тяжелей…
И нужно чуть-чуть веселей.
Ну, пожалуйста!

Нам так хорошо, но куда интересней,
Когда всё не так хорошо,
И люди придумали грустные песни,
Со мной ей не скучно, не скучно и мне с ней,
И любят, и хвалят их - песни с душой:
«Пожалуйста, спойте ещё!
Ну, пожалуйста!»

Со средневековья подобных идиллий
Не видел никто из людей:
Они друг без друга в кино не ходили,
Они друг у друга часы проводили,
Хитрили, чтоб встретиться им поскорей.
Не верите? Что? Для детей?
Ну, пожалуйста!

Шёл я, брёл я, наступал то с пятки, то с носка.
Чувствую - дышу и хорошею…
Вдруг тоска змеиная, зелёная тоска,
Изловчась, мне прыгнула на шею.

Я её и знать не знал, меняя города, -
А она мне шепчет: «Так ждала я!..»
Как теперь? Куда теперь? Зачем да и когда?
Сам связался с нею, не желая.

Одному идти - куда ни шло, ещё могу,
Сам себе судья, хозяин-барин.
Впрягся сам я вместо коренного под дугу,
С виду прост, а изнутри - коварен.

Я не клевещу, подобно вредному клещу,
Впился сам в себя, трясу за плечи,
Сам себя бичую я и сам себя хлещу,
Так что - никаких противоречий.

Одари, судьба, или за деньги отоварь! -
Буду дань платить тебе до гроба.
Грусть моя, тоска моя - чахоточная тварь!
До чего ж живучая хвороба!

Поутру не пикнет - как бичами ни бичуй.
Ночью - бац! - со мной на боковую.
С кем-нибудь другим хотя бы ночь переночуй!
Гадом буду, я не приревную!

Шут был вор: он воровал минуты -
Грустные минуты тут и там.
Грим, парик, другие атрибуты
Этот шут дарил другим шутам.

В светлом цирке между номерами,
Незаметно, тихо, налегке
Появлялся клоун между нами
Иногда в дурацком колпаке.

Зритель наш шутами избалован -
Жаждет смеха он, тряхнув мошной,
И кричит: «Да разве это клоун?!
Если клоун - должен быть смешной!»

Вот и мы… Пока мы вслух ворчали:
«Вышел на арену — так смеши!» -
Он у нас тем временем печали
Вынимал тихонько из души.

Мы опять в сомненье — век двадцатый:
Цирк у нас, конечно, мировой,
Клоун, правда, слишком мрачноватый -
Невеселый клоун, не живой.

Ну а он, как будто в воду канув,
Вдруг при свете, нагло, в две руки
Крал тоску из внутренних карманов
Наших душ, одетых в пиджаки.

Мы потом смеялись обалдело,
Хлопали, ладони раздробя.
Он смешного ничего не делал -
Горе наше брал он на себя.

Только — балагуря, тараторя -
Всё грустнее становился мим,
Потому что груз чужого горя
По привычке он считал своим.

Тяжелы печали, ощутимы -
Шут сгибался в световом кольце,
Делались всё горше пантомимы,
И — морщины глубже на лице.

Но тревоги наши и невзгоды
Он горстями выгребал из нас,
Будто многим обезболил роды,
А себе - защиты не припас.

Мы теперь без боли хохотали,
Весело по нашим временам:
«Ах, как нас прекрасно обокрали -
Взяли то, что так мешало нам!»

Время! И, разбив себе колени,
Уходил он, думая своё.
Рыжий воцарился на арене,
Да и за пределами её.

Злое наше вынес добрый гений
За кулисы - вот нам и смешно.
Вдруг - весь рой украденных мгновений
В нём сосредоточился в одно.

В сотнях тысяч ламп погасли свечи.
Барабана дробь - и тишина…
Слишком много он взвалил на плечи
Нашего - и сломана спина.

Зрители — и люди между ними -
Думали: вот пьяница упал…
Шут в своей последней пантомиме
Заигрался - и переиграл.

Он застыл - не где-то, не за морем -
Возле нас, как бы прилёг, устав,-
Первый клоун захлебнулся горем,
Просто сил своих не рассчитав.

Я шагал вперёд неукротимо,
Но успев склониться перед ним.
Этот трюк уже не пантомима:
Смерть была - царица пантомим!

Этот вор, с коленей срезав путы,
По ночам не угонял коней.
Умер шут. Он воровал минуты -
Грустные минуты у людей.

Многие из нас бахвальства ради
Не давались: проживём и так!
Шут тогда подкрадывался сзади
Тихо и бесшумно - на руках…

Сгинул, канул он — как ветер сдунул!
Или это шутка чудака?..
Только я колпак ему - придумал,
Этот клоун был без колпака.

Проходят дни, проходят сроки,
Свободы тщетно жаждем мы.
Мы беспощадно одиноки
На дне своей души-тюрьмы!
Присуждены мы к вечной келье,
И в наше тусклое окно
Чужое горе и веселье
Так дьявольски искажено.
Напрасно жизнь проходит рядом
За днями день, за годом год.
Мы лжем любовью, словом, взглядом, -
Вся сущность человека лжет!
Нет сил сказать, нет сил услышать,
Невластно ухо, мертв язык.
Лишь время знает, чем утишить
Безумно вопиющий крик.
Срывай последние одежды
И грудью всей на грудь прильни, -
Порыв бессилен! нет надежды!
И в самой страсти мы одни!
Нет единенья, нет слиянья, -
Есть только смутная алчба,
Да согласованность желанья,
Да равнодушие раба.
Напрасно дух о свод железный
Стучится крыльями, скользя.
Он вечно здесь, над той же бездной:
Упасть в соседнюю — нельзя!
И путник, посредине луга,
Кругом бросает тщетный взор:
Мы вечно, вечно в центре круга,
И вечно замкнут кругозор!

Отступи, как отлив, все дневное, пустое волненье,
Одиночество, стань, словно месяц, над часом моим!
Слышу, тихо грохочут с волной уходящей каменья,
Вижу, алый закатный туман превращается в дым.
То в алмазных венцах, то в венках полевых маргариток,
То в одеждах рабынь, то в багряных плащах королев,
То, как ветер, смеясь, то с лицом, утомленным от пыток,
Вкруг меня наклоняется хор возвратившихся дев.
Взор ваш ласков, как прежде, и шаг, как бывало, размерен…
Значит, тот я, что был, если прошлый мне мир возвращен!
Подходите, шепчите: я был вам и буду вам — верен,
Никому не открою я ваших священных имен!
К вашим ласковым пальцам прижму воспаленные веки,
К вашим грудям знакомым устало прильну головой…
Сестры! нежные сестры! я в детстве вам клялся навеки,
Только с вами я счастлив, и только меж вами я свой!
Затихает вдали успокоенный ропот отлива,
На волнах потухает змеиностей лунных игра,
И, в венке маргариток, склонясь надо мной, торопливо
Мне рассказ о прожитом в разлуке — лепечет сестра.

Используя этот сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем файлы cookie.