Стихи о маме

Как часто матери причиной
Несчастья в жизни дочерей
Своей сухой любовью чинной
И деспотичностью своей!
Муж хочет так, а мать иначе,
И вот, мечась меж двух огней,
Несчастная горюче плачет,
Увы, взывая тщетно к ней…
Несовместимы долг дочерний
И долг жены: как обнимать
Без муки мужа в час вечерний,
Когда меж ними в мыслях мать?
Тут охлажденье неизбежно,
И муж бросает ей в укор,
Зачем незаслуженно-нежно
На мать ее направлен взор…
…О, женщина! утишь свой ужас.
В Евангельи благая высь:
«Оставь родителей и к мужу
Душой и телом прилепись…»

В младенчестве нас матери пугали,
Суля за ослушание Сибирь, грозя рукой.
Они в сердцах бранились — и едва ли
Желали детям участи такой.

А мы пошли за так, за четвертак, за ради бога -
В обход и напролом, и просто пылью по лучу.
К каким порогам приведёт дорога?
В какую пропасть напоследок прокричу?

Мы север свой отыщем без компаса -
Угрозы матерей мы зазубрили как завет,
И ветер дул, с костей сдувая мясо
И радуя прохладою скелет.

Мольбы и стоны здесь не выживают -
Хватает и уносит их позёмка и метель,
Слова и слёзы на ветру смерзают,
Лишь брань и пули настигают цель.

И мы пошли за так на четвертак, за ради бога -
В обход и напролом, и просто пылью по лучу.
К каким порогам приведёт дорога?
В какую пропасть напоследок прокричу?

Про всё писать — не выдержит бумага,
Всё в прошлом, ну а прошлое — быльё и трын-трава!
Не раз нам кости перемыла драга -
В нас, значит, было золото, братва!

Но чуден звон души моей помина,
И белый день белей, и ночь черней, и суше снег,
И мерзлота надёжней формалина
Мой труп на память схоронит навек.

А мы пошли за так на четвертак, за ради бога -
В обход и напролом, и просто пылью по лучу…
К каким порогам приведёт дорога?
В какую пропасть напоследок прокричу?

Я на воспоминания не падок,
Но если занесла судьба — гляди и не тужи:
Мы здесь подохли — вон он, тот распадок,
Нас выгребли бульдозеров ножи.

Здесь мы прошли за так на четвертак, за ради бога -
В обход и напролом, и просто пылью по лучу.
К таким порогам привела дорога…
В какую ж пропасть напоследок прокричу?..

Волосы, зачёсанные гладко,
Да глаза с неяркой синевой.
Сделала война тебя солдаткой,
А потом солдатскою вдовой.

В тридцать лет оставшись одинокой,
Ты любить другого не смогла.
Оттого, наверное, до срока
Красотою женской отцвела.

Для кого глазам искриться синим?
Кто румянец на щеках зажжёт?
… В день рожденья у студента-сына
Расшумелся молодой народ.

Нет, не ты — девчонка с сыном рядом,
От него ей глаз не оторвать.
И случайно встретясь с нею взглядом,
Расцвела, помолодела мать.

Бессонной ночи темная громада.
То вздрогну, то прислушаюсь опять,
Когда услышу, как за дверью рядом,
Не просыпаясь, вдруг застонет мать.

Тревожный стон доносится до слуха,
Как грозный отзвук прожитого дня,
Как будто сердце жалуется глухо
На одиночество, на холод, на меня.

Не знаю я, какую боль скрывает.
Обида ли? А может быть, верней,
Перед закрытыми глазами проплывают
Забытые ошибки сыновей.

Как будто жизнь налажена посильно,
Но многих, многих ей недосчитать.
Страдания немые кинофильмы
Во сне упорно догоняют мать.

Какая все-таки немыслимая сила
Ее глаза уберегла от лжи,
Какую тяжесть время провозило
Через гудящий мост ее души.

Гражданские и мировые войны.
Немало было и иных потерь.
Они ушли, строители и воины,
Портреты грустно улыбаются теперь.

Охотники, табаководы, братья,
Большой семьи веселая братва.
От боли к боли — траурное платье.
Над ним, над черным, побелела голова.

Она об этой боли не кричала.
С достоинством несла ее печать,
Но если смерть — забвения начало,
То дело смерти побеждала мать.

Увидев каплю крови алой
На пальце у ребенка, мать
Жалела, дула, целовала.
— Пройдет! Не надо горевать.

Теперь окрашен нашей кровью
Уже не палец, а висок,
И не подушка в изголовье,
А твердый камень и песок.

Закрыл глаза нам сон глубокий
В походе — на путях войны.
Нам только ветер гладит щеки,
С родной примчавшись стороны.

И хорошо, что на чужбину
К нам не придет старуха-мать…
Ах, чем теперь помочь ей сыну?
Поднять? Подуть? Поцеловать?

Когда одевает мама наряд,
В шкафу под чехол повешенный,
Папа бывает ужасно рад:
— Ты просто шикарная женщина!

Если одета мама в халат
И что-то в кастрюле помешивает,
Папа заходит и снова рад:
— Ты очень уютная женщина!

Когда мы на пляже и мама идёт
Вдоль моря галькой прибрежною,
Папа смотрит, разинув рот:
— Ты просто богиня — не женщина!

Мне кажется: маму хоть в куртку одень
С каким-то малярным запахом,
Папа будет смотреть каждый день
И восторгаться заново!

Я по улице иду,
Маму за руку веду
И за маму очень-очень
Беспокоюсь на ходу:

Чтоб дала мне свой пакет,
Чтоб не шла на красный свет,
Чтоб мужчины, замирая,
Не смотрели маме вслед.

Вот мужчины, вот народ -
А они — наоборот!
От такой красивой мамы
Глаз никто не отведёт.

Я сержусь, иду, сопя,
Маму к дому торопя.
— Я люблю, — мне мама шепчет, -
Только папу и тебя!

У мамы день рождения,
Цветы в её руках,
Для мамы поздравление
Придумал я в стихах.

А в них о том, что главное:
У мамы день рождения
И главное, что славное,
А мамы настроение,

И самое-пресамое,
Главнейшего главней:
Всегда я буду с мамою,
Я вечно буду с ней!

По субботам духами
Пахнет мамин наряд,
Так идут они маме -
И духи, и театр.

В воскресенье — блинами,
Завтрак — вот он, готов!
Так подходит он маме,
Этот запах блинов.

В понедельник — делами
Сразу дом наш пропах,
Так подходит он маме -
Этот запах бумаг.

Но скажу, между нами,
По секрету скажу:
Я родной своей маме
Больше всех подхожу!

Какая мама молодая!
На свете нет такой другой:
Про всё на свете забывая,
Увлечена любой игрой.

Со мною прыгает в сугробы,
В хоккей играет дотемна.
И всё готов я сделать, чтобы
Не стала старенькой она!

Мама стала на колени
Перед ним в траве.
Солнце пляшет на прическе,
На голубенькой матроске,
На кудрявой голове.
Только там, за домом, тени…

Маме хочется гвоздику
Крошке приколоть, -
Оттого она присела.
Руки белы, платье бело…
Льнут к ней травы вплоть.
— Пальцы только мнут гвоздику. -

Мальчик светлую головку
Опустил на грудь.
— «Не вертись, дружок, стой прямо!»
Что-то очень медлит мама!
Как бы улизнуть
Ищет маленький уловку.

Мама плачет. На колени
Ей упал цветок.
Солнце нежит взгляд и листья,
Золотит незримой кистью
Каждый лепесток.
— Только там, за домом, тени…

Прекрасна мать с ребенком на руках,
но от нее на волю рвется мальчик -
такой неукротимый атаманчик
со стружками льняными на висках

Вкушая молоко, протертый суп,
уже он горьким бредит и соленым,
и крепким белосахарным собором
во рту его восходит первый зуб

У матери от счастья в горле ком,
когда ее всевластный повелитель
сидит, как император Петр Великий,
на троне, притворившемся горшком.

Но где неуловимейшая грань,
когда, лукавя каждою веснушкой,
ребенок притворяется игрушкой
и начинает матерью играть?

Уже он знает, маленький хитрец,
катаясь в ловко сыгранной падучей,
что все получит, если мать помучит,
и получает это наконец.

А там, где надо, ласкою возьмет,
на шее несмышленышем повиснув,
ну, а в головке — каверзный провизор
отмеривает слезы или мед.

Мать верит, что правдивы мятежи
и с целью распускаемые сопли -
чужие сыновья на все способны,
но не способен собственный ко лжи.

И вдруг однажды явно он солжет,
и пошатнется самое святое,
и ложь ребенка серной кислотою
слепое сердце матери сожжет.

Мы все когда-то начинаем лгать,
но сколько бы в грядущем и прошедшем
мы с вами ни обманывали женщин,
есть первая обманутая — мать.

Поздравляю вас, мама,
с днем рождения вашего сына.
За него вы волнуетесь,
и волнуетесь сильно.
Вот лежит он, худущий,
большой и неприбранвый,
неразумно женатый,
для дома неприбыльный.
На него вы глядите светло и туманно…
С днем рожденья волнения вашего,
мама!
Вы не дали ни славы ему,
ни богатства,
но зато подарили
талант не бояться.
Отворите же окна
в листву и чириканье,
поцелуем
глаза его пробудите,
подарите ему
тетрадь и чернильницу,
молоком напоите
и в путь проводите…

I.

Отчий кров.
Ненастная пора.
Спор отца и матери, сколько на зиму
кубометров дров.

(Мать всегда права!).

Осень.
Я иду в институт.
Я многим рискую.
Там профессию мне дадут
Такую,
Сугубо не городскую.

Мать молчит,
Упрек затая:
Что тебя учить, мол,
Воля твоя!

А я раздражен,
Я лезу на рожон,
Я раздуваю домашний пожар.
Я режу в ответ на любой резон:
— Блажь, мол, буржуазная — ваш
абажур!
Я, мол, и по лесу поброжу!
Мне, мол, трын-трава!
Благами города не дорожу!..

(А может быть, мать права?)

Отчий кров,
Прости!
Хорошо ночевать у больших костров,
Если на ночь дров
Запасти!

Осень.
Я иду по тайге,
Инженер уже…
Мне сапог- по ноге,
И работа — по душе…

Сегодня порядком промок:
Ненастная пора!..

Я знаю: мать мне хотела добра!..
Я иначе не мог!

II.

Горький дух валерьяны и ландыша -
Запах душный немножко даже.
После долгих болезней на ладан дыша,
Ходит мать моя исхудавшая.
Капнет несколько капель в тонкий стакан -
Нужно выпить.
А стакан не под силу тонким рукам -
Неужто выпадет?

Я вхожу.
Я не знаю еще, что скажу.
Этих рук и коснуться-то боязно!
Но ведь я целый год уже их держу,
Целый год за слабым их взмахом слежу
Из окна уходящего поезда!..

Так обрадовалась!
Так разрыдалась!
Села, слабая: слезы требуют сил!..
Мне и раньше-то не всегда удавалось,
Когда успокоиться вот так же просил!..

Все — другим, другим: талант и душа!..
Руки матери, хрупкие, робкие…

Горький дух валерьяны и ландыша…
Восемь дней командировки…

III.

Светом солнечным, ясным и явным,
И поэтому незаметным,
Светом солнечным, дивным и давним,
Каждодневным, зимним и летним, -

Ты не стала им, этим светом,
Ты была им с начала самого.
Это я лишь не знал об этом,
А теперь вот увидел заново.

То, что скрадывается давностью,
Застарелой привычкой, бытом,
Раскрывается только дальностью
И в разлуке живет раскрытым.

Словно рана, раскрытым — больно.
Словно окна — свежо и вольно.
Словно тайна, раскрытым — понятно.
Как объятья, но — необъятно!

Потому что, со дня рожденья,
Сколько лет я прожил на свете, -
Столько лет я прожил при свете:
Спал при свете, читал при свете,
О любимой мечтал при свете,
Полном ласки и снисхожденья.

Тихий, комнатный, в глаз не бьющий…
Занавешенный, если надо…
Свет, которым сыт и одет…
Сыновьям себя отдающий,
Материнского взгляда
Свет!

Года прошли,
а помню, как теперь,
фанерой заколоченную дверь,
написанную мелом цифру «шесть»,
светильника замасленную жесть,
колышет пламя снежная струя,
солдат в бреду…
И возле койки — я.
И рядом смерть.
Мне трудно вспоминать,
но не могу не вспоминать о нем…
В Москве, на Бронной, у солдата — мать.
Я знаю их шестиэтажный дом,
московский дом…
На кухне примуса,
похожий на ущелье коридор,
горластый репродуктор,
вечный спор
на лестнице… ребячьи голоса…
Вбегал он, раскрасневшийся, в снегу,
пальто расстегивая на бегу,
бросал на стол с размаху связку книг -
вернувшийся из школы ученик.
Вот он лежит: не мальчик, а солдат,
какие тени темные у скул,
как будто умер он, а не уснул,
московский школьник… раненый солдат.
Он жить не будет.
Так сказал хирург.
Но нам нельзя не верить в чудеса,
и я отогреваю пальцы рук…
Минута… десять… двадцать… полчаса…
Снимаю одеяло, — как легка
исколотая шприцами рука.
За эту ночь уже который раз
я жизнь держу на острие иглы.
Колючий иней выбелил углы,
часы внизу отбили пятый час…
О как мне ненавистен с той поры
холодноватый запах камфары!
Со впалых щек сбегает синева,
он говорит невнятные слова,
срывает марлю в спекшейся крови…
Вот так. Еще. Не уступай! Живи!
…Он умер к утру, твой хороший сын,
твоя надежда и твоя любовь…
Зазолотилась под лучом косым
суровая мальчишеская бровь,
и я таким увидела его,
каким он был на Киевском, когда
в последний раз,
печальна и горда,
ты обняла ребенка своего.
............... .

В осеннем сквере палевый песок
и ржавый лист на тишине воды…
Все те же Патриаршие пруды,
шестиэтажный дом наискосок,
и снова дети роются в песке…
И, может быть, мы рядом на скамью
с тобой садимся.
Я не узнаю
ни добрых глаз, ни жилки на виске.
Да и тебе, конечно, невдомек,
что это я заплакала над ним,
над одиноким мальчиком твоим,
когда он уходил.
Что одинок
тогда он не был…
Что твоя тоска
мне больше,
чем кому-нибудь, близка…

Используя этот сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем файлы cookie.