Стихи о себе

Я люблю смотреть как умирают дети.
Вы прибоя смеха мглистый вал заметили
за тоски хоботом?
А я -
в читальне улиц -
так часто перелистывал гроба том.
Полночь
промокшими пальцами щупала
меня
и забитый забор
и с каплями ливня на лысин купола
скакал сумасшедший собор.
Я вижу ________ бежал,
хитона оветренный край
йеловала плача слякоть.
Кричу кирпичу,
слов исступленных вонзаю кинжал
в неба распухшего мякоть
«Солнце!»
«Отец мой!»
«Сжалься хоть ты и не мучай!»
Это тобою пролитая кровь льется дорогою дольней.
Это душа моя
клочьями порванной тучи
в выжженном небе
на ржавом кресте колокольни!
Время!
Хоть ты, хромой богомаз,
лик намалюй мой
в божницу уродца века!
Я одинок, как последний глаз
у идущего к слепым человека!

Ах, откуда у меня грубые замашки?
Походи с моё, поди, даже не пешком…
Меня мама родила в сахарной рубашке,
Подпоясала меня красным кушаком.

Дак откуда у меня хмурое надбровье?
От каких таких причин белые вихры?
Мне папаша подарил бычее здоровье
И в головушку вложил не «хухры-мухры».

Начинал мытьё моё с Сандуновских бань я -
Вместе с потом выгонял злое недобро.
Годен - в смысле чистоты и образованья,
Тут и голос должен быть - чисто серебро.

Пел бы ясно я тогда, пел бы я про шали,
Пел бы я про самое главное для всех,
Все б со мной здоровкались, все бы мне прощали,
Но не дал Бог голоса - нету, как на грех!

Но воспеть-то хочется, да хотя бы шали,
Да хотя бы самое главное и ТО!
И кричал со всхрипом я - люди не дышали,
И никто не морщился, право же, никто!

От ко же сон такой да враньё да хаянье!
Я всегда имел в виду мужиков, не дам.
Вы же слушали меня, затаив дыхание,
И теперь ханыжите - только я не дам.

Был раб божий, нёс свой крест, были у раба вши.
Отрубили голову - испугались вшей.
Да, поплакав, разошлись солоно хлебавши,
И детишек не забыв вытолкать взашей.

Вот — главный вход, но только вот
Упрашивать — я лучше сдохну.
Вхожу я через чёрный вход,
А уходить стараюсь в окна.

Не вгоняю я в гроб никого,
Но вчера меня, тёпленького
(Хоть бываю и хуже я сам),
Оскорбили до ужаса.

И, плюнув в пьяное мурло
И обвязав лицо портьерой,
Я вышел прямо сквозь стекло -
В объятья к милиционеру.

И меня, окровавленного,
Всенародно прославленного,
Прям как был я, в амбиции,
Довели до милиции.

И, кулаками покарав
И оскорбив меня ногами,
Мне присудили крупный штраф,
Как будто я нахулиганил.

А потом — перевязанному,
Несправедливо наказанному -
Сердобольные мальчики
Дали спать на диванчике.

Проснулся я — ещё темно.
Успел поспать и отдохнуть я.
Встаю и, как всегда, — в окно,
Но на окне — стальные прутья!

И меня, патентованного,
Ко всему подготовленного,
Эти прутья печальные
Ввергли в бездну отчаянья.

А рано утром — верь не верь -
Я встал, от слабости шатаясь,
И вышел в дверь. Я — вышел — в дверь!
С тех пор в себе я сомневаюсь.

В мире — тишь и безветрие,
Чистота и симметрия.
На душе моей тягостно,
И живу я безрадостно.

I.

Чту Фауста ли, Дориана Грея ли,
Но чтобы душу дьяволу — ни-ни!
Зачем цыганки мне гадать затеяли?
День смерти уточнили мне они…
Ты эту дату, — боже сохрани -
Не отмечай в своём календаре или
В последний миг возьми и измени,
Чтоб я не ждал, чтоб вороны не реяли
И чтобы агнцы жалобно не блеяли,
Чтоб люди не хихикали в тени.
От них от всех, о боже, охрани,
Скорее, ибо душу мне они
Сомненьями и страхами засеяли!

II.

Мне снятся крысы, хоботы и черти. Я
Гоню их прочь, стеная и браня,
Но вместо них я вижу виночерпия,
Он шепчет: «Выход есть - к исходу дня
Вина! И прекратится толкотня,
Виденья схлынут, сердце и предсердия
Отпустят, и расплавится броня!»
Я - снова - я, и вы теперь мне верьте, я
Немного попрошу взамен бессмертия, -
Широкий тракт, холст, друга, да коня,
Прошу покорно, голову склоня:
Побойтесь Бога, если не меня,
Не плачьте вслед, во имя Милосердия!

День на редкость - тепло и не тает,
Видно, есть у природы ресурс,
Ну… и, как это часто бывает,
Я ложусь на лирический курс.

Сердце бьётся, как будто мертвецки
Пьян я, будто по горло налит:
Просто выпил я шесть по-турецки
Чёрных кофе - оно и стучит!

Пить таких не советую доз, но -
Не советую даже любить!
Есть знакомый один - виртуозно
Он докажет, что можно не жить.

Нет, жить можно, жить нужно и - много:
Пить, страдать, ревновать и любить,
Не тащиться по жизни убого -
А дышать ею, петь её, пить!

А не то и моргнуть не успеешь -
И пора уже в ящик играть.
Загрустишь, захандришь, пожалеешь -
Но… пора уж на ладан дышать!

Надо так, чтоб когда подытожил
Всё, что пройдено, - чтобы сказал:
«Ну, а всё же не плохо я прожил -
Пил, любил, ревновал и страдал!»

Нет, а всё же природа богаче!
День какой! Что поэзия? - бред!
…Впрочем, я написал-то иначе,
Чем хотел. Что ж, ведь я - не поэт.

Когда я отпою и отыграю,
Где кончу я, на чём - не угадать.
Но лишь одно наверное я знаю:
Мне будет не хотеться умирать.

Посажен на литую цепь почёта,
И звенья славы мне не по зубам.
Эй! Кто стучит в дубовые ворота
Костяшками по кованым скобам?!

Ответа нет, но там стоят, я знаю,
Кому не так страшны цепные псы.
И вот над изгородью замечаю
Знакомый серп отточенной косы.

…Я перетру серебряный ошейник
И золотую цепь перегрызу,
Перемахну забор, ворвусь в репейник,
Порву бока и выбегу в грозу.

Утро. Мутные стекла как бельма,
Самовар на столе замолчал.
Прочел о визитах Вильгельма
И сразу смертельно устал.

Шагал от дверей до окошка,
Барабанил марш по стеклу
И следил, как хозяйская кошка
Ловила свой хвост на полу.

Свистал. Рассматривал тупо
Комод, «Остров мертвых», кровать.
Это было и скучно, и глупо -
И опять начинал я шагать.

Взял Маркса. Поставил на полку.
Взял Гёте — и тоже назад.
Зевая, подглядывал в щелку,
Как соседка пила шоколад.

Напялил пиджак и пальтишко
И вышел. Думал, курил…
При мне какой-то мальчишка
На мосту под трамвай угодил.

Сбежались. Я тоже сбежался.
Кричали. Я тоже кричал,
Махал рукой, возмущался
И карточку приставу дал.

Пошел на выставку. Злился.
Ругал бездарность и ложь.
Обедал. Со скуки напился
И качался, как спелая рожь.

Поплелся к приятелю в гости,
Говорил о холере, добре,
Гучкове, Урьеле д’Акосте -
И домой пришел на заре.

Утро… Мутные стекла как бельма.
Кипит самовар. Рядом «Русь»
С речами того же Вильгельма.
Встаю — и снова тружусь.

Мне повезло: я вовсе не из тех,
Кто радости других не переносит,
Кому невыносим чужой успех,
Кто счастья лишь себе у Бога просит.
Мне не нужны ни яхты, ни дома,
Ни золото, ни шубы, ни брильянты.
Что захочу — всего добьюсь сама,
Насколько хватит сил, ума, таланта.
Я не завидую ни яркой красоте
(Не в этом счастье — постулат известный),
Ни славе, ни богемной суете.
Довольна я своей судьбой и местом.
И все-таки я лгу себе самой,
Мне это чувство подлое знакомо:
Завидую я женщине одной,
Что каждый день тебя встречает дома…

Я сама себя нашла!
Я сама себе важна!
Я сама себя открыла,
я сама себе нужна!
Я сама с собой дружу,
я себе стихи пишу.
Я себе плохого слова
больше в жизни не скажу!
Я сама себя люблю
Я себе не нагрублю,
потому что уваженье
для себя самой коплю.
Без любимой без меня
не могу прожить и дня.
Я с собою неразлучна,
я, кровиночка моя!
Я с собой поговорю,
похвалю и пожурю,
если в чём-то сомневаюсь,
то уверенность вселю.
Я могу с собой болтать,
словно бабочка, порхать.
Я могу парить как птица
и меня не растоптать!
Я собою дорожу,
я удачу приношу.
Я притягиваю счастье,
а несчастье отважу!
Я сама себе пою
песню нежную свою.
Так собою восхищаюсь,
что порою устаю.
За собою дорогой
я и в воду, и в огонь!
И живу теперь с собою,
как за каменной стеной!
Среди множества забот
лишь одно меня гнетёт:
от меня — меня такую
вдруг да кто-то уведёт…

(От чужого имени)

Я Богом оскорблен навек.
За это я в Него не верю.
Я самый жалкий человек,
Я перед всеми лицемерю.

Во мне — ко мне — больная страсть:
В себя гляжу, сужу, да мерю…
О, если б сила! Если б — власть!
Но я, любя, в себя не верю.

И всё дрожу, и всех боюсь,
Глаза людей меня пугают…
Я не даюсь, я сторонюсь,
Они меня не угадают.

А всё ж уйти я не могу;
С людьми мечтаю, негодую…
Стараясь скрыть от них, что лгу,
О правде Божией толкую, -

И так веду мою игру,
Хоть притворяться надоело…
Есмь только — я… И я — умру!
До правды мне какое дело?

Но не уйду; я слишком слаб;
В лучах любви чужой я греюсь;
Людей и лжи я вечный раб,
И на свободу не надеюсь.

Порой хочу я всех проклясть -
И лишь несмело обижаю…
Во мне — ко мне — больная страсть.
Люблю себя — и презираю.

Истома ящерицей ползает в костях,
И сердце с трезвой головой не на ножах,
И не захватывает дух на скоростях,
Не холодеет кровь на виражах,

И не прихватывает горло от любви,
И нервы больше не внатяжку: хочешь — рви,
Провисли нервы, как верёвки от белья,
И не волнует, кто кого — он или я.

Я на коне, толкани — я с коня.
Только «не», только «ни» у меня.

Не пью воды, чтоб стыли зубы, питьевой
И ни событий, ни людей не тороплю,
Мой лук валяется со сгнившей тетивой,
Все стрелы сломаны — я ими печь топлю.

Не наступаю и не рвусь, а как-то так…
Не вдохновляет даже самый факт атак.
Сорви-голов не принимаю и корю,
Про тех, кто в омут с головой, — не говорю.

Я на коне, толкани — я с коня.
Только «не», только «ни» у меня.

И не хочу ни выяснять, ни изменять
И ни вязать и ни развязывать узлы.
Углы тупые можно и не огибать,
Ведь после острых — это не углы.

Любая нежность душу не разбередит,
И не внушит никто, и не разубедит.
А так как чужды всякой всячине мозги,
То ни предчувствия не жмут, ни сапоги.

Я на коне, толкани — я с коня.
Только «не», только «ни» у меня.

Не ноют раны, да и шрамы не болят, -
На них наложены стерильные бинты!
Не бесят больше, не свербят, не теребят
Ни мысли, ни вопросы, ни мечты.

Не знаю, скульптор в рост ли, в профиль слепит ли,
Ни пули в лоб не удостоюсь, ни петли.
Я весь прозрачный, как раскрытое окно,
И неприметный, как льняное полотно.

Толка нет: толкани — я с коня.
Только «не», только «ни» у меня.

Ни философский камень больше не ищу,
Ни корень жизни — ведь уже нашли женьшень.
Не напрягаюсь, не стремлюсь, не трепещу
И не пытаюсь поразить мишень.

Устал бороться с притяжением земли:
Лежу — так больше расстоянье до петли.
И сердце дёргается, словно не во мне, -
Пора туда, где только «ни» и только «не».

Я на коне, толкани — я с коня.
Только «не», только «ни» у меня.

Общаюсь с тишиной я,
Боюсь глаза поднять,
Про самое смешное
Стараюсь вспоминать,

Врачи чуть-чуть поахали:
«Как? Залпом? Восемьсот?»
От смеха ли, от страха ли
Всего меня трясёт.

Теперь я - капля в море,
Я - кадр в немом кино,
И двери на запоре,
А всё-таки — смешно.

Воспоминанья кружатся,
Как комариный рой,
А мне смешно до ужаса,
Но ужас мой - смешной.

Виденья всё теснее,
Страшат величиной:
То с нею я, то - с нею…
Смешно! Иначе - ной.

Не сплю - здоровье бычее, -
Витаю там и тут,
Смеюсь до неприличия
И жду - сейчас войдут.

Халат закончил опись
И взвился - бел, крылат.
«Да что же вы смеётесь?» -
Спросил меня халат.

Но ухмыляюсь грязно я
И - с маху на кровать:
«Природа смеха - разная,
Мою вам не понять.

Жизнь - алфавит, я — где-то
Уже в «це», «че», «ша», «ще»,
Уйду я в это лето
В малиновом плаще.

Попридержусь рукою я
Чуть-чуть за букву «я»,
В конце побеспокою я,» -
Сжимаю руку я.

Со мной смеются складки
В малиновом плаще.
С покойных взятки гладки…
«Смеялся я — вообще!

Смешно мне в голом виде лить
На голого ушат,
А если вы обиделись,
То я не виноват.»

Палата - не помеха,
Похмелье - ерунда!
И было мне до смеха
Везде, на всё, всегда.

Часы тихонько тикали,
Сюсюкали: сю-сю…
Вы втихаря хихикали,
А я давно — вовсю.

И вкусы, и запросы мои странны,
Я экзотичен, мягко говоря:
Могу одновременно грызть стаканы
И Шиллера читать без словаря.

Во мне два Я — два полюса планеты,
Два разных человека, два врага:
Когда один стремится на балеты -
Другой стремится прямо на бега.

И я борюсь, давлю в себе мерзавца, -
О, участь беспокойная моя! -
Боюсь ошибки: может оказаться,
Что я давлю не то второе Я.

Когда в душе я раскрываю гранки
На тех местах, где искренность сама,
Тогда мне в долг дают официантки
И женщины ласкают задарма.

Но вот летят к чертям все идеалы,
Но вот я груб, я нетерпим и зол,
Но вот сижу и тупо ем бокалы,
Забрасывая Шиллера под стол.

…А суд идёт, весь зал мне смотрит в спину.
И прокурор, и гражданин судья,
Поверьте мне: не я разбил витрину,
А подлое моё второе Я.

И я прошу вас: строго не судите -
Лишь дайте срок, но — не давайте срок!
Я буду посещать суды как зритель
И в тюрьмы заходить на огонёк.

И я клянусь вам искренне, публично:
Старания свои утрою я
И поборю раздвоенную личность
И не моё моё второе я.

Я больше не намерен бить витрины
И лица граждан — так и запиши!
Я воссоединю две половины
Моей больной раздвоенной души!

Искореню, похороню, зарою,
Очищусь — ничего не скрою я!
Мне чуждо это, ё-моё, второе -
Нет, это не моё второе Я.

Мне чуждо это Я моё второе -
Нет, это не моё второе Я.

Корабли постоят — и ложатся на курс,
Но они возвращаются сквозь непогоду…
Не пройдёт и полгода — и я появлюсь,
Чтобы снова уйти,
чтобы снова уйти на полгода.

Возвращаются все, кроме лучших друзей,
Кроме самых любимых и преданных женщин.
Возвращаются все, кроме тех, кто нужней.
Я не верю судьбе,
я не верю судьбе, а себе — ещё меньше.

И мне хочется верить, что это не так,
Что сжигать корабли скоро выйдет из моды.
Я, конечно, вернусь — весь в друзьях и в мечтах,
Я, конечно, спою — не пройдёт и полгода.

Я, конечно, вернусь — весь в друзьях и в делах,
Я, конечно, спою — не пройдёт и полгода.

Меня опять ударило в озноб,
Грохочет сердце, словно в бочке камень,-
Во мне живёт мохнатый злобный жлоб
С мозолистыми цепкими руками.

Когда, мою заметив маету,
Друзья бормочут: «Скоро загуляет»,-
Мне тесно с ним, мне с ним невмоготу!
Он кислород вместо меня хватает.

Он не двойник и не второе «я» -
Все объясненья выглядят дурацки,-
Он плоть и кровь, дурная кровь моя,-
Такое не приснится и Стругацким.

Он ждёт, когда закончу свой виток -
Моей рукою выведет он строчку, -
И стану я расчётлив и жесток,
И всех продам - гуртом и в одиночку.

Я оправданья вовсе не ищу -
Пусть жизнь уходит, ускользает, тает,-
Но я себе мгновенья не прощу -
Когда меня он вдруг одолевает.

Но я собрал ещё остаток сил,-
Теперь его не вывезет кривая:
Я в глотку, в вены яд себе вгоняю -
Пусть жрёт, пусть сдохнет — я перехитрил!

Используя этот сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем файлы cookie.