Стихи о мужчине

Настоящий мужчина — он никогда
Не валяется долго в постели,
Душ включает, а там — ледяная вода,
Но сначала, конечно, гантели.

Настоящий мужчина побреет лицо
Перед тем, как идти на работу,
А на завтрак ему непременно яйцо,
Крепкий кофе и два бутерброда.

Настоящий мужчина — я буду таким!
Не боюсь я ушибов, царапин,
Я на папу смотрю, повторяю за ним,
Я же сын настоящий. Я — папин!

В чащах, в болотах огромных,
У оловянной реки,
В срубах мохнатых и темных
Странные есть мужики.

Выйдет такой в бездорожье,
Где разбежался ковыль,
Слушает крики Стрибожьи,
Чуя старинную быль.

С остановившимся взглядом
Здесь проходил печенег…
Сыростью пахнет и гадом
Возле мелеющих рек.

Вот уже он и с котомкой,
Путь оглашая лесной
Песней протяжной, негромкой,
Но озорной, озорной.

Путь этот — светы и мраки,
Посвист разбойный в полях,
Ссоры, кровавые драки
В страшных, как сны, кабаках.

В гордую нашу столицу
Входит он — Боже, спаси!-
Обворожает царицу
Необозримой Руси

Взглядом, улыбкою детской,
Речью такой озорной,-
И на груди молодецкой
Крест просиял золотой.

Как не погнулись — о горе!-
Как не покинули мест
Крест на Казанском соборе
И на Исакии крест?

Над потрясенной столицей
Выстрелы, крики, набат,
Город ощерился львицей,
Обороняющей львят.

«Что ж, православные, жгите
Труп мой на темном мосту,
Пепел по ветру пустите…
Кто защитит сироту?

В диком краю и убогом
Много таких мужиков.
Слышен но вашим дорогам
Радостный гул их шагов».

У камина, у камина
Ночи коротаю.
Все качаю и качаю
Маленького сына.

Лучше бы тебе по Нилу
Плыть, дитя, в корзине!
Позабыл отец твой милый
О прекрасном сыне.

Царский сон оберегая,
Затекли колени.
Ночь была… И ночь другая
Ей пришла на смену.

Так Агарь в своей пустыне
Шепчет Измаилу:
— «Позабыл отец твой милый
О прекрасном сыне!»

Дорастешь, царек сердечный,
До отцовской славы,
И поймешь: недолговечны
Царские забавы!

И другая, в час унылый
Скажет у камина:
«Позабыл отец твой милый
О прекрасном сыне!»

В такую рань
летят одни мужчины -
Им так привычны рокоты турбин!
Их поднимают разные причины
С диванов, раскладушек и перин.
Хрустя ледком,
поскрипывая хромом,
Прищурятся -
погодка хороша!..
Ревущие поля аэродромов
Окидывают взглядом
не спеша.
Здесь все другие краски пересилил,
Заполнил и промоины,
и рвы
Защитный цвет -
осенний цвет России,
Поблекшей,
помороженной травы…
У женщины — смятение во взоре,
Ей боязно,
и так в груди щемит!
За Белым морем
Баренцево море
Загадочно и медленно шумит.
— Не улетай!.. -
Мужчины к просьбам глухи,
Их стриженые головы в огне, -
На лбы накинув кепки и треухи,
Им гнать плоты
по Северной Двине.
Выносливы их плечи
и покаты,
Ремни скрестились на квадратах спин.
Геологи, пилоты
и солдаты -
Великое сословие мужчин.
Их жажда жгла -
и нарты уносили
По белому полярному кольцу.
Защитный цвет -
осенний цвет России -
Терпению и мужеству
к лицу.
Не надо огорчаться,
домочадцы,
Судьбою неустроенной стращать.
Есть правило мужское -
возвращаться!
И женское призвание -
прощать.

Мужчины женщинам не отдаются
а их, как водку, судорожно пьют,
и если, прости Господи, упьются,
то под руку горячую их бъют.

Мужская нежность выглядит как слабость?
Отдаться – как по-рабски шею гнуть?
Играя в силу, любят хапать, лапать,
грабастать даже душу, словно грудь.

Успел и я за жизнь поистаскаться,
но я, наверно, женщинам сестра,
и так люблю к ним просто приласкаться,
и гладить их во сне или со сна.

Во всех грехах я ласковостью каюсь,
а женщинам грехи со мной сойдут,
и мои пальцы, нежно спотыкаясь,
по позвонкам и родинкам бредут.

Поднимут меня женщины из мёртвых,
на свете никому не изменя,
когда в лицо моё бесстрашно смотрят
и просят чуда жизни изменя.

Спасён я ими, когда было туго,
и бережно привык не без причин
выслушивать, как тайная подруга,
их горькие обиды на мужчин.

Мужчин, чтобы других мужчин мочили,
не сотворили ни Господь, ни Русь.
Как женщина, сокрытая в мужчине,
я женщине любимой отдаюсь.

Есть новый вид «застенчивых» парней:
стесняются быть чуточку умней,
стесняются быть нежными в любви.
Что нежничать? Легли, так уж легли.

Стесняются друзьям помочь в беде,
стесняются обнять родную мать.
Стараются, чтоб их никто, нигде
не смог на человечности поймать.

Стесняются заметить чью-то ложь,
как на рубашке у эпохи — вошь,
а если начинают сами лгать,
то от смущенья, надо полагать.

Стесняются быть крошечным холмом,
не то чтобы вершиной: «Век не тот…»
Стесняются не быть тупым хамлом,
не рассказать пошлейший анекдот.

Стесняются, чья совесть нечиста,
не быть Иудой, не продать Христа,
стесняются быть сами на кресте -
неловко как-то там, на высоте.

Стесняются карманы не набить,
стесняются мерзавцами не быть,
и с каждым днём становится страшней
среди таких «застенчивых» парней.

Ещё — ни холодов, ни льдин,
Земля тепла, красна калина,
А в землю лёг ещё один
На Новодевичьем мужчина.

Должно быть, он примет не знал,
Народец праздный суесловит,
Смерть тех из нас всех прежде ловит,
Кто понарошку умирал.

Коль так, Макарыч, — не спеши,
Спусти колки, ослабь зажимы,
Пересними, перепиши,
Переиграй — останься живым.

Но, в слёзы мужиков вгоняя,
Он пулю в животе понёс,
Припал к земле, как верный пёс…
А рядом куст калины рос -
Калина красная такая.

Смерть самых лучших намечает -
И дёргает по одному.
Такой наш брат ушёл во тьму!
Не буйствует и не скучает.

А был бы «Разин» в этот год…
Натура где? Онега? Нарочь?
Всё — печки-лавочки, Макарыч, -
Такой твой парень не живёт!

Ты белые стволы берёз
Ласкал в киношной гулкой рани,
Но успокоился всерьёз,
Решительней чем на экране.

Вот после временной заминки
Рок процедил через губу:
«Снять со скуластого табу -
За то что он видал в гробу
Все панихиды и поминки.

Того, с большой душою в теле
И с тяжким грузом на горбу,
Чтоб не испытывал судьбу,
Взять утром тёпленьким в постели!»

И после непременной бани,
Чист перед Богом и тверёз,
Взял да и умер он всерьёз -
Решительней, чем на экране.

Гроб в грунт разрытый опуская
Средь новодевичьих берёз,
Мы выли, друга отпуская
В загул без времени и края…
А рядом куст сирени рос -
Сирень осенняя, нагая…

Жилось мне весело и шибко.
Ты шел в заснеженном плаще,
и вдруг зеленый ветер шипра
вздымал косынку на плече.
А был ты мне ни друг, ни недруг.
Но вот бревно. Под ним река.
В реке, в ее ноябрьских недрах,
займется пламенем рука.

«А глубоко?» — «Попробуй смеряй! -
Смеюсь, зубами лист беру
И говорю: — Ты парень смелый,
Пройдись по этому бревну».

Ого — тревоги выраженье
в твоей руке. Дрожит рука.
Ресниц густое ворошенье
над замиранием зрачка.

А я иду (сначала боком),-
о, поскорей бы, поскорей!-
над темным холодом, над бойким
озябшим ходом пескарей,

А ты проходишь по перрону,
закрыв лицо воротником,
и тлеющую папиросу
в снегу кончаешь каблуком.

За то, что девочка Настасья
добро чужое стерегла,
босая бегала в ненастье
за водкою для старика, -

ей полагался бог красивый
в чертоге, солнцем залитом,
щеголеватый, справедливый,
в старинном платье золотом.

Но посреди хмельной икоты,
среди убожества всего
две почерневшие иконы
не походили на него.

За это — вдруг расцвел цикорий,
порозовели жемчуга,
и раздалось, как хор церковный,
простое имя жениха.

Он разом вырос у забора,
поднес ей желтый медальон
и так вполне сошел за бога
в своем величье молодом.

И в сердце было свято-свято
от той гармошки гулевой,
от вин, от сладкогласья свата
и от рубашки голубой.

А он уже глядел обманно,
платочек газовый снимал
и у соседнего амбара
ей плечи слабые сминал…

А Настя волос причесала,
взяла платок за два конца,
а Настя пела, причитала,
держала руки у лица.

«Ах, что со мной ты понаделал,
какой беды понатворил!
Зачем ты в прошлый понедельник
мне белый розан подарил?

Ах, верба, верба, моя верба,
не вянь ты, верба, погоди.
Куда девалась моя вера-
остался крестик на груди».

А дождик солнышком сменялся,
и не случалось ничего,
и бог над девочкой смеялся,
и вовсе не было его.

Не смотрите, мужчине в лицо,
Когда слёзы глаза застилают,
Видно в это мгновение он
Что-то очень родное теряет.
Может, женщина тихо ушла.
И по ней он так горестно плачет.
Только ею душа и жила
И не знает, как жить ей иначе.
Может, друг в чём-то предал его
И на сердце лишь горечь осталась.
Не смотрите тогда на него,
Ведь обиду не вылечит жалость.
Или что-то случилось ещё
Чтоб почувствовать, надо быть ближе.
Я б мужчине подставил плечо,
Если б знал, что его не обижу.

Скажешь, все мы, мужчины,
Хороши, когда спим.
Вот и я, без причины,
Нехорош, нетерпим.

Молод был — бесталанно
Пропадал ни за грош.
А состарился рано,
Так и тем нехорош.

Что ж, допустим такое,
Что характер тяжел,
Но уж если покоя
В жизни я не нашел,-

Холст на саван отмерьте,
Жгите богу свечу,
А спокойною смертью
Помирать не хочу.

Вижу лес и болото,
Мутный сумрак ночной,
И крыло самолета,
И огни подо мной.

Вот совсем закачало,
Крутит по сторонам,
Но мы сбросим сначала,
Что положено нам.

А потом только скажем,
Что и смерть нипочем.
Жили в городе нашем,
За него и умрем.

Мне не надо, родная.
Чтобы, рюмкой звеня,
Обо мне вспоминая,
Ты пила за меня.

И не надо ни тоста,
Ни на гроб кумачу,
Помни только, что просто
Помирал, как хочу.

Походил со мной на базары,
Постирал со мною пелёнки,
Потаскал со мной чемоданы
И растаял как дым во мраке.
И сказал он: — ты мне не пара,
Ты со мною одной силёнки.
На тебе заживают раны -
Как на собаке.

Я сто лет его не видала.
Я сто лет прожила с другими,
Я забыла глаза и голос,
И улыбок его косяки.
Я и дня по нём не страдала!
Ни товарищи, ни враги мы,
Но лицо моё раскололось
От ярости на куски.

Возвратился ко мне он старый,
Возвратился уже не звонкий,
Возвратился уже не пьяный
От надежд — не горящий факел.
И сказал: — я тебе не пара.
Не имею твоей силёнки.
Не на мне заживают раны -
Как на собаке.

Я сто лет его не видала.
Я сто лет прожила с другими.
Я забыла глаза и голос,
И улыбок его косяки.
Я и дня по нём не страдала!
Ни товарищи, ни враги мы,
Но лицо моё раскололось
От радости на куски.

Рос мальчишка, от других отмечен
только тем, что волосы мальца
вились так, как вьются в тихий вечер
ласточки у старого крыльца.

Рос парнишка, видный да кудрявый,
окруженный ветками берез;
всей деревни молодость и слава -
золотая ярмарка волос.

Девушки на улице смеются,
увидав любимца своего,
что вокруг него подруги вьются,
вьются, словно волосы его.

Ах, такие волосы густые,
что невольно тянется рука
накрутить на пальчики пустые
золотые кольца паренька.

За спиной деревня остается,-
юноша уходит на войну.
Вьется волос, длинный волос вьется,
как дорога в дальнюю страну.

Паренька соседки вспоминают
в день, когда, рожденная из тьмы,
вдоль деревни вьюга навевает
белые морозные холмы.

С орденом кремлевским воротился
юноша из армии домой.
Знать, напрасно черный ворон вился
над его кудрявой головой.

Обнимает мать большого сына,
и невеста смотрит на него…
Ты развейся, женская кручина,
завивайтесь, волосы его!

Мой юный князь, скажи, что снилось,
Когда ваш сад белынью цвел?
И на веранде ночь клубилась,
И тюль волнился, как подол…

Ты думал, это ночь мерцала,
Цветов раскидывая сеть?
За кружевами – я стояла,
Тебя пытаясь рассмотреть.

Твои отроческие плечи…
Черничный взгляд мой – вихрь огня…
Пять долгих лет до нашей встречи,
Когда коснешься ты меня!

Корону снимешь мне речную
И задохнешься – я бела!
Косы тяжелой смоль ночную
Распустишь, не задев крыла…

Не сны твои, не наважденья –
Знай! Я стояла! Там! В шелках!
Но ты забудешь свет виденья,
И я исчезну в лепестках.

Не забывай! Но ты забудешь,
Ты скажешь: Призраки – молва.
Горсть лепестков с подушки сдунешь,
Рванешь лебяжьи кружева…

Я знаю: он несчастней всех,
Хоть ловко носит тогу счастья.
Его улыбка, голос, смех…
На это он великий мастер,
И потому, как чародей,
Легко он вводит в заблужденье
И любознательных людей,
Что счастлив он со дня рожденья.
И только я случайно смог
Понять лишь по одной примете,
Как он жестоко одинок
На этом мнимом белом свете.
Однажды я ему сказал:
«Я рад за вас, что вы счастливы…
Он на меня скосил глаза
И улыбнулся сиротливо.
Теперь все ясно стало мне,
И понял я в одно мгновенье,
Что беспощадное мученье
Он прячет глубоко на дне.
С тех пор его веселый смех,
Остроты, ласковые шутки,
Обворожающие всех,
Мне кажутся насмешкой жуткой.

Используя этот сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем файлы cookie.