Стихи про Машу

Наша Маша рано встала,
Кукол всех пересчитала:
Две Матрёшки на окошке,
Две Аринки на перинке,
Две Танюшки на подушке,
А Петрушка в колпачке
На дубовом сундучке!

Это есть мадам Мария -
Уголь есть почти что торф,
Но не каждая Мария
Может зваться Бенкендорф.

Неужели, Мария, только рамы скрипят,
только стекла болят и трепещут?
Если это не сад –
разреши мне назад,
в тишину, где задуманы вещи.

Если это не сад, если рамы скрипят
оттого, что темней не бывает,
если это не тот заповеданный сад,
где голодные дети у яблонь сидят
и надкушенный плод забывают,

где не видно ветвей,
но дыханье темней
и надежней лекарство ночное…
Я не знаю, Мария, болезни моей.
Это сад мой стоит надо мною.

Тебя всё манит Калабрия,
Меня — Норвегии фиорд.
О, дай мне взять, моя Мария,
Последний северный аккорд!

Дай утонуть в Балтийском море,
Иль на эстляндском берегу
Уснуть, лаская взором зори,
Что вечно в сердце берегу…

Тебя влечёт Александрия,
Тебе всё грезится Каир,
Как мне — Миррэлия, Мария,
Как Сологубу — сон-Маир!

Ты мной всегда боготворима,
И за тобою я пойду
За них — меридианы Рима -
Прославить южную звезду.

Тебе угрозна малярия,
Но если хочешь,- верный друг,
Я для тебя, моя Мария,
Уеду с севера на юг!

На коня вскочил и в стремя
ногу твёрдую вонзил
Пётр Келлер. В это время
сверху дождик моросил.
С глазом шорою прикрытым
в нетерпенье конь плясал
и подкованным копытом
дом и площадь потрясал.
На крыльце Мария с внуком
тихо плакали в платок,
и сердца их громким стуком
отражались в потолок.

Отчего не бросилась, Марьюшка, в реку ты,
Что же не замолкла-то навсегда ты,
Как забрали милого в рекруты, в рекруты,
Как ушёл твой суженый во солдаты?!

Я слезами горькими горницу вымою
И на годы долгие дверь закрою,
Наклонюсь над озером ивою, ивою,
Высмотрю, как в зеркале, — что с тобою.

Травушка-муравушка сочная, мятная
Без тебя ломается, ветры дуют…
Долюшка солдатская — ратная, ратная:
Что как пули грудь твою не минуют?!

Тропочку глубокую протопчу по полю
И венок свой свадебный впрок совью,
Длинну косу девичью — до полу, до полу -
Сберегу для милого с проседью.

Вот возьмут кольцо моё с белого блюдица,
Хоровод завертится — грустно в нём.
Пусть моё гадание сбудется, сбудется:
Пусть вернётся суженый вешним днём!

Пой как прежде весело, идучи к дому, ты,
Тихим словом ласковым утешай.
А житьё невестино - омуты, омуты…
Дожидает Марьюшка - поспешай!

Подходи, народ, смелее -
Слушай, переспрашивай!
Мы споём про Евстигнея -
Государя нашего.

Вы себе представьте сцену,
Как папаша Евстигней
Дочь - царевну Аграфену -
Хочет сплавить поскорей.

Но не получается -
Царевна не сплавляется!

Как-то ехал царь из леса,
Весело, спокойненько, -
Вдруг услышал свист балбеса
Соловья-разбойника.

С той поры царя корёжит,
Словно кость застряла в ём:
Пальцы в рот себе заложит -
Хочет свистнуть Соловьём!

Надо с этим бой начать,
А то начнёт разбойничать!

Царь - ни шагу из квартиры,
А друзья-приятели -
Казначеи и кассиры -
Полказны растратили.

Ох! Враги пришли к палатам -
Окна все повыбили,
Евстигней перед солдатом
Гнётся в три погибели,

Стелется, старается,
В лепёшку расшибается!

Как сорвался царь с цепочки -
Цикает да шикает,
Он с утра на нервной почке
Семечки шабрыкает.

Царь солдата ухайдакал:
То - не то, и это - нет.
Значит, царь - эксплуататор,
Настоящий дармоед.

Потому он злобится,
Что с ним никто не водится!

Все мы знали Евстигнея,
Петею воспетого.
Правда Петя не умнее
Евстигнея этого.

Лизоблюд придворный наспех
Сочинил царю стихи -
Получилось курам на смех,
Мухи дохнут от тоски.

А царь доволен, значится, -
Того гляди расплачется!

«Царь наш батюшка в почёте,
Добрый он и знающий.
Ну а вы себя ведёте
Крайне вызывающе!

Царь о подданных печётся
От зари и до зари!»
Вот когда он испечётся -
Мы посмотрим, что внутри!

Как он ни куражится,
Там вряд ли что окажется!

«Послужили мы — и хватит,
Бюллетень гоните нам,
Да и денег мало платят
Нам, телохранителям!» -

«А с меня вода как с гуся -
Щас как выйду на пустырь,
От престола отрекуся,
Заточуся в монастырь!»

Вот царь-батюшка загнул -
Чуть не до смерти пугнул!
Перестал дурачиться,
А начал фордыбачиться!

Я полмира почти через злые бои
Прошагал и прополз с батальоном,
А обратно меня за заслуги мои
Санитарным везли эшелоном.

Подвезли на родимый порог,
На полуторке — к самому дому.
Я стоял и немел, а над крышей дымок
Подымался совсем по-другому.

Окна словно боялись в глаза мне взглянуть,
И хозяйка не рада солдату -
Не припала в слезах на могучую грудь,
А руками всплеснула — и в хату.

И залаяли псы на цепях.
Я шагнул в полутёмные сени,
За чужое за что-то запнулся в сенях,
Дверь рванул — подкосились колени.

Там сидел за столом да на месте моём
Неприветливый новый хозяин.
И фуфайка на нём, и хозяйка при нём, -
Потому я и псами облаян.

Это, значит, пока под огнём
Я спешил, ни минуты не весел,
Он все вещи в дому переставил моём
И по-своему всё перевесил.

Мы ходили под богом — под богом войны,
Артиллерия нас накрывала,
Но смертельная рана нашла со спины
И изменою в сердце застряла.

Я себя в пояснице согнул,
Силу воли позвал на подмогу:
«Извините, товарищи, что завернул
По ошибке к чужому порогу».

Дескать, мир да любовь вам да хлеба на стол,
Чтоб согласье по дому ходило…
Ну а он, б…, даже ухом в ответ не повёл,
Вроде так и положено было.

Зашатался некрашеный пол,
Я не хлопнул дверьми, как когда-то, -
Только окна раскрылись, когда я ушёл,
И взглянули мне вслед виновато.

Возвращаюся с работы,
Рашпиль ставлю у стены,
Вдруг в окно порхает кто-то
Из постели от жены!

Я, конечно, вопрошаю: «Кто такой?»
А она мне отвечает: «Дух Святой!»

Ох, я встречу того Духа -
Ох, отмечу его в ухо!
Дух — он тоже Духу рознь:
Коль святой, так Машку брось!

Хоть ты кровь и голубая,
Хоть ты белая кость,
До Христа дойду и знаю -
Не пожалует Христос!

Машка — вредная натура -
Так и лезет на скандал,
Разобиделася, дура:
Вроде, значит, как бы помешал!

Я сперва-сначала с лаской: то да сё…
А она — к стене с опаской: «Нет, и всё!»

Я тогда цежу сквозь зубы,
Но уже, конечно, грубо:

«Хоть он возрастом и древний
И хоть годов ему тыщ шесть -
У его в любой деревне
Две-три бабы точно есть!»

Я к Марии с предложеньем -
Я вообще на выдумки мастак! -
Мол, в другое воскресенье
Ты, Мария, сделай так:

Я потопаю под утро — мол пошёл…
А ты прими его как будто, хорошо?

Ты, говорю, накрой его периной
И запой — тут я с дубиной!
Он — крылом, а я — псалом,
Он — колом, а я — кайлом!

Тут, конечно, он сдаётся.
Честь Марии спасена!
Потому что, мне сдаётся,
Этот Ангел — Сатана!

…Вот влетаю с криком, с древом,
Весь в надежде на испуг…
Машка плачет. «Машка, где он?» -
«Улетел, желанный Дух!» -

«Как же это, я не знаю, как успел?» -
«Да вот так вот, — отвечает, — улетел!

Он, — говорит, — псалом мне прочитал
И крылом пощекотал…» -

«Ты шутить с живым-то мужем!
Ах ты, скверная жена!..»
Я взмахнул своим оружьем…
Смейся, смейся, Сатана!

Кто там в поле ходит, звездочкой мелькая?
Лишь одна на свете девушка такая!
Машу крепко любит целое селенье,
Маша — сердцу радость, Маша — загляденье.
Да и как на Машу не смотреть с любовью?
Огненные глазки с соболиной бровью,
Длинный, длинный в косу заплетенный волос;
Спеть ли надо песню? — Чудо что за голос!
В лес пойдет голубка брать грибов иль ягод -
Лес угрюмый станет веселее на год,
Ветерок шалит с ней, всё ей в складки дует,
Рвет платочек с шеи, в плечико целует,
И лесные пташки ближе к ней садятся,
Для других — пугливы, Маши не боятся;
Тучка в божьем небе плакать соберется,
А на Машу взглянет, да и улыбнется.
Вот идет уж с поля Маша, да с обновой:
Мил-хорош веночек нежный, васильковый
На ее головке; хороша обновка,
Хороша и Маша — чудная головка!
Как венок умела свить она искусно!
Только, видно, милой отчего-то грустно, -
Так ходить уныло Маша не привыкла, -
Глазки прослезились, голова поникла.

Молодец удалый, чье кольцо на ручке -
У красы-девицы, с месяц уж в отлучке,
Ждет Василья Маша, ждет здесь дорогая,
А уж там явилась у него другая;
Под вечер однажды, тая в неге вешней,
В садике зеленом сидя под черешней
И целуя Насте выпуклые плечи,
Говорил изменник клятвенные речи,
И ее он к сердцу прижимал украдкой,
Нежно называя лапушкой, касаткой, -
И никто бы тайны этой не нарушил,
Только речь Василья ветерок подслушал,
Те слова и вздохи на лету хватая
И чрез сад зеленый к лесу пролетая.
Ветерок, ту тайну взяв себе на крылья,
Заиграл, запрыгал и, собрав усилья,
Превратился в вихорь, засвистал, помчался,
В темный лес ударил — темный закачался.
Зашумел, нагнулся, словно в тяжкой думе, -
Весточка измены разносилась в шуме.
На одной из веток птичка отдыхала
В том лесу дремучем, — птичка всё узнала;
С ветки потрясенной, опасаясь бури,
Птичка полетела быстро по лазури
И взвилась тревожно неба к выси дивной
С грустным щебетаньем, с трелью заунывной.
Слышалось: ‘Вот люди! вот их постоянство!’
Ну да кто там слышал? — Воздух да пространство!
Нет, не утаится ветреное дело, -
В небе в это время облако летело -
Облако узнало… Ну да тайна ляжет
Всё же тут в могилу, облако не скажет,
Облако ведь немо; тут конец угрозы.
Да, тут нету речи, да найдутся слезы, -
Грудь земли иссохшей слезы те увлажат
И о темном деле внятно ей расскажут.
Облако надулось гневом благородным,
Стало черной тучей и дождем холодным
Землю напоило, — и уж тайна бродит
В черноземе поля, и потом выходит
Из земли наружу свежими цветками,
И, во ржи синея, смотрит васильками, -
И веночек Маши нежный, васильковый
Голову сдавил ей думою свинцовой;
Маша убралась лишь этими цветами -
Залилась бедняжка горькими слезами.

Будь подобен полной чаше,
Молодых счастливый дом, -
Непонятно счастье ваше,
Но молчите ж обо всем.

Что за диво, что за каша
Для рассудка моего -
Черт возьми! но, воля ваша,
Не скажу я ничего.

То-то праздник мне да Маше,
Другу сердца моего;
Никогда про счастье наше
Мы не скажем ничего.

Стойте — тотчас угадаю
Горе сердца твоего.
Понимаю, понимаю! -
Не болтай же ничего.

Строгий суд и слово ваше
Ценим более всего.
Вы ль одни про счастье наше
Не сказали ничего!

Он мне ровесник, он так мил,
Всегда видала в нем я брата,
Он, как сестру, меня любил.
Скажите, чем я виновата.

Нет, Маша, ты не виновата…

И этой свадьбе не бывать..

Происходило это, как ни странно,
не там, где бьет по берегу прибой,
не в Дании старинной и туманной,
а в заводском поселке под Москвой.

Там жило, вероятно, тысяч десять,
я не считал, но полагаю так.
На карте мира, если карту взвесить,
поселок этот — ерунда, пустяк.

Но там была на месте влажной рощи,
на нет сведенной тщанием людей,
как и в столицах, собственная площадь
и белый клуб, поставленный на ней.

И в этом клубе, так уж было надо,-
нам отставать от жизни не с руки,-
кино крутилось, делались доклады
и занимались всякие кружки.

Они трудились, в общем, не бесславно,
тянули все, кто как умел и мог.
Но был средь них, как главный между равных,
бесспорно, драматический кружок.

Застенчива и хороша собою,
как стеклышко весеннее светла,
его премьершей и его душою
у нас в то время Машенька была.

На шаткой сцене зрительного зала
на фоне намалеванных небес
она, светясь от радости, играла
чекисток, комсомолок и принцесс.

Лукавый взгляд, и зыбкая походка,
и голосок, волнительный насквозь…
Мещаночка, девчонка, счетоводка,-
нельзя понять, откуда что бралось?

Ей помогало чувствовать событья,
произносить высокие слова
не мастерство, а детское наитье,
что иногда сильнее мастерства.

С естественной смущенностью и болью,
от ощущенья жизни весела,
она не то чтобы вживалась в роли,
она ролями этими жила.

А я в те дни, не требуя поблажки,
вертясь, как черт, с блокнотом и пером,
работал в заводской многотиражке
ответственным ее секретарем.

Естественно при этой обстановке,
что я, отнюдь не жулик и нахал,
по простоте на эти постановки
огромные рецензии писал.

Они воспринимались с интересом
и попадали в цель наверняка
лишь потому, что остальная пресса
не замечала нашего кружка.

Не раз, не раз — солгать я не посмею -
сам режиссер дарил улыбку мне:
Василь Васильич с бабочкой на шее,
в качаловском блистающем пенсне.

Я Машеньку и ныне вспоминаю
на склоне лет, в другом краю страны.
Любил ли я ее? Теперь не знаю,-
мы были все в ту пору влюблены.

Я вспоминаю не без нежной боли
тот грузовик давно ушедших дней,
в котором нас возили на гастроли
по ближним клубам юности моей.

И шум кулис, и дружный шепот в зале,
и вызовы по многу раз подряд,
и ужины, какие нам давали
в ночных столовках — столько лет назад!

Но вот однажды… Понимает каждый
или поймет, когда настанет час,
что в жизни все случается однажды,
единожды и, в общем, только раз.

Дают звонки. Уже четвертый сдуру.
Партер гудит. Погашен в зале свет.
Оркестрик наш закончил увертюру.
Пора! Пора! А Машеньки все нет.

Василь Васильич донельзя расстроен,
он побледнел и даже спал с лица,
как поседелый в грозных битвах воин,
увидевший предательство юнца.

Снимают грим кружковцы остальные.
Ушел партер, и опустел балкон.
Так в этот день безрадостный — впервые
спектакль был позорно отменен.

Назавтра утром с тихой ветвью мира,
чтоб нам не оставаться в стороне,
я был направлен к Маше на квартиру,
Но дверь ее не открывалась мне.

А к вечеру, рожденный в смраде где-то
из шепота шекспировских старух,
нам принесли в редакцию газеты
немыслимый, но достоверный слух.

И услыхала заводская пресса,
упрятав в ящик срочные дела,
что наша поселковая принцесса,
как говорят на кухнях, понесла.

Совет семьи ей даровал прощенье.
Но запретил (чтоб все быстрей забыть)
не то чтоб там опять играть на сцене,
а даже близко к клубу подходить.

Я вскорости пошел к ней на работу,
мне нужен был жестокий разговор…
Она прилежно щелкала на счетах
в халатике, скрывающем позор.

Не удалось мне грозное начало.
Ты ожидал смятенности — изволь!
Она меня ничуть не замечала -
последняя разыгранная роль.

Передо мной спокойно, достославно,
внушительно сидела вдалеке
не Машенька, а Марья Николавна
с конторским карандашиком в руке.

Уже почти готовая старуха,
живущая степенно где-то там.
Руины развалившегося духа,
очаг погасший, опустелый храм.

А через день, собравшись без изъятья
и от завкома выслушав урок,
возобновил вечерние занятья
тот самый драматический кружок.

Не вечно ж им страдать по женской доле
и повторять красивые слова.
Все ерунда! И Машенькины роли
взяла одна прекрасная вдова.

Софиты те же, мизансцены те же,
все так же дружно рукоплещет зал.
Я стал писать рецензии все реже,
а вскорости и вовсе перестал.

Да, хороша ты, Маша, да не наша! -
Так говорит пословица всегда.
Но есть такие Маши иногда,
Что слава богу, что не наша Маша!

1.
Маша
с этой девочкой я всю школу вместе учился
и любил
а потом будто бы позабыл
занимался безобразиями
работал, долбил, лечился

и теперь мне уже 35
во вторник выпустили из дурдома
середина июня
и запахи такие вокруг
что как будто дома

перемещаюсь в пустоте по пространству
пыльных, заброшенных комнат
в моей квартире
думаю:
кто-то же меня тут все-таки помнит?

завариваю чай
делаю себе бутерброды с колбасой и сыром
такое впечатление, что внутри сгорели какие-то датчики
и затруднена коммуникация с окружающим миром
и
все такое
как будто бы ты в параллельном мире

все одновременно родное
и при этом
какое-
то все не наше

и вдруг меня пронзает сладкая мысль:
Маша!

2.
позвонил
телефон через столько лет оказался прежним
ты, казалось, удивлена
но говорила таким молодым
и нежным
голосом
говорила почему-то медленно
осторожно
подбирая слова

договорились

я потом курил
и смотрел на дым

3.
нет
идти, конечно же, невозможно
как посмотрит на меня Маша
увидит, что я теперь очень
толстый
сразу поймет по лицу, что я в одиннадцать ночи
объедаюсь бутербродами с плавленным сыром
с сервелатом и маслом

нет
все ужасно

подумает: у него проблемы с подкожным жиром

а она-то
будет еще стройна
прекрасна

что я скажу ей?

скажу, наверное: ты меня не помнишь
я любил тебя в детстве
а после в больнице лежал как овощ

4.
помню
как ты приехала из-за границы
в 4-м классе
и практически сразу захотелось погибнуть на фронте, спиться

а однажды я встретил
тебя в универсаме на кассе
и тогда я сразу решил, что у нас
(нефигасе!)
будут обязательно красивые дети
и весь мир погибнет от бомб
и мы останемся единственными на свете

я написал тебе записку с признанием, подложил в твою сумку
но не смог дождаться, когда ты прочтешь
не в состоянии выдержать эту муку
я решил пока что скрыть свои чувства

будучи жирным
чтобы выглядеть лучше в твоих глазах
я демонстрировал близость к миру искусства
и стыдился бегать на физкультуре
мне открыто физрук говорил:
ты, Савин, мешок с гуаном, в натуре

5.
нет
даже в мыслях не целовал эти добрые руки-ноги
не трогал я эти волосы
не нюхал твое пальто на большой перемене
я понимал, что для тебя – я ничто, убогий
выскочка-юморист, недоразвитый оригинал из 6-го класса
некто
даже не имеющий права преклонить пред тобой колени
просто
какая-то постоянно растущая жировая масса

6.
незаметно, но медленно движутся школьные наши годы
происходит смена приколов, значков, погоды

все как прежде: я толстый
тонкие, жирные волосы
и невзрачный
а ты без обмана — блондинка
ты смеешься
и зубы у тебя
белые
и при этом они прозрачны

синий цвет глаз твоих
сильнее возможностей воображения
день за днем
я смотрю на взрослые изысканные кисти рук твоих

молча
беззвучно
издали
изучаю твои движения

7.
в 82-м в трудовой этот лагерь я, вообще, не поехал
мне зачем?
я был уверен, что и в этом году не добьюсь
успеха
ты поехала
и потом я внутренне видел
как ты гуляешь с местными парнями по имени Игорь
по самую голову в кукурузе, подсолнухах
сквозь заросли подзывают тебя: Марусь
и как этот Игорь тебя обидел

но, конечно, я знал — ты сама чистота
ты внутренне, Маша, выше
этих всех обычных, которые целуются там на крыше

но меня одолевали постоянные подозрения
мучили страхи
казалось, ты уже с кем-то встречаешься
и я дергался на перемене
услышав сзади:
вот, вчера напились у Махи

8.
так
жизнь прошла
осталась одна квартира
родители умерли
из знакомых осталась лишь тетя Ира

думаю: что мне сидеть и бояться встречи
пенсию как раз принесли вчера
и сегодня
как, собственно, и всегда
у меня не заполнен вечер

9.
вот
встречаемся с ней у МакДональдса на перекрестке
и она идет
вся загорелая
голова в аккуратной такой прическе
вся в какой-то модной одежде
повсюду пришиты различные ленты, клепки, полоски

ничего я ей не сказал
стоял просто так
и зажата в руке мобила

а
она говорит:
я лучше сразу скажу
давно тебя полюбила
помнишь, ты читал стихи на вечере в нашем спортивном зале?
в 7-м это было классе
а мне потом сказали
это Пушкин, Цветаева
я плакала
и после только уже о тебе мечтала

помнишь, как мы стояли с тобой на кассе?
знаешь, как я ждала?
как без тебя устала
жить?

время прошло, но то, что внутри — посильней металла

видимо, я от рождения — для тебя подруга
думаю, мы были созданы друг для друга

внутренне я всегда была лишь с тобой
ждала, когда ты, наконец, решишься
и все эти годы ты, Петя, мне ночью снишься
и все это время, заметь, я ни с кем никогда не дружила
мне уже 37
а я еще никому головы на плечо не ложила

ты пропал
но я все равно повстречаться с тобой хотела
и готовилась
глядя в зеркало
думала в ванной: вот, эти душа и тело
для тебя

я богатая, кстати
а ты самый лучший на свете
ты — для меня мужчина
хочешь, прямо сейчас повенчаемся?
давай
у меня за углом машина

ну, вот, кажется, все

10.
рассказчик в конце говорит за кадром:
этот пример хорошо иллюстрирует, что люди живут просто так
не задумываясь о главном

люди томятся в себе
в своем поврежденном, ущербном теле
многие не понимают, кого они любят на самом деле

для таких, возможно, Творец и разворачивает ход Провиденья
и вместо каких-нибудь похорон они вдруг празднуют дни рождения

так
живет
человек как трава
и вдруг вместо мучений, страсти
с ним случается
не какой-нибудь полный ужас

а наоборот

наступает счастье

Гдe ты теперь? За утёсами плещет море,
По заливам льдины плывут,
И проходят суда с трёхцветным широким флагом.
На шестом этаже, у дрожащего телефона
Человек говорит: «Мария, я вас любил».
Пролетают кареты. Автомобили
За ними гудят. Зажигаются фонари.
Продрогшая девочка бьётся продать спички.

Гдe ты теперь? На стотысячезвёздном небе
Миллионом лучей белеет Млечный путь,
И далеко, у глухогудящих сосен, луною
Озаряемая, в лесу, века и века
Угрюмо шумит Ниагара.

Гдe ты теперь? Иль мой голос уже, быть может,
Без надежд над землёй и ответа лететь обречен,
И остались в мире лишь волны,
Дробь звонков, корабли, фонари, нищета, луна, водопады?

Используя этот сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем файлы cookie.