Стихи про Катю

Катерина, Катя, Катерина!
Всё в тебе, ну всё в тебе по мне!
Ты, как ёлка, стоишь рупь с полтиной,
Наряди — поднимешься в цене.

Я тебя одену в пан и в бархат,
В пух и в прах и в бога душу… Вот!
Будешь ты не хуже, чем Тамарка,
Что решил я жизни в прошлый год.

И не бойся, Катя, Катерина, -
Наша жизнь, как речка, потечёт!
Что там жизнь! Не жизнь наша — малина!
Я ведь режу баб не каждый год.

Катерина, хватит сомневаться!
Разорву рубаху на груди -
Вот им всем! Поехали кататься!
Панихида будет впереди…

Катя пашет неделю между холеных баб, до сведенных скул. В пятницу
вечером Катя приходит в паб и садится на барный стул. Катя просит себе
еды и два шота виски по пятьдесят. Катя чернее сковороды, и глядит
вокруг, как живой наждак, держит шею при этом так, как будто на ней висят.
Рослый бармен с серьгой ремесло свое знает четко и улыбается ей хитро. У
Кати в бокале сироп, и водка, и долька лайма, и куантро. Не хмелеет;
внутри коротит проводка, дыра размером со все нутро.
Катя вспоминает, как это тесно, смешно и дико, когда ты кем-то любим.
Вот же время было, теперь, гляди-ка, ты одинока, как Белый Бим. Одинока
так, что и выпить не с кем, уж ладно поговорить о будущем и былом.
Одинока страшным, обидным, детским – отцовским гневом, пустым углом.
В бокале у Кати текила, сироп и фреш. В брюшине с монету брешь. В самом
деле, не хочешь, деточка – так не ешь. Раз ты терпишь весь этот гнусный
тупой галдеж – значит, все же чего-то ждешь. Что ты хочешь – благую
весть и на елку влезть?
Катя мнит себя Клинтом Иствудом как он есть.
Катя щурится и поводит плечами в такт, адекватна, если не весела. Катя в
дугу пьяна, и да будет вовеки так, Кате хуйня война – она, в общем,
почти цела.
У Кати дома бутылка рома, на всякий случай, а в подкладке пальто чумовой
гашиш. Ты, Господь, если не задушишь – так рассмешишь.

# # #

У Кати в метро звонит телефон, выскакивает из рук, падает на юбку. Катя
видит, что это мама, но совсем ничего не слышит, бросает трубку.

# # #

Катя толкает дверь, ту, где написано «Выход в город». Климат ночью к ней
погрубел. Город до поролона вспорот, весь желт и бел.
Фейерверк с петардами, канонада; рядом с Катей тетка идет в боа. Мама
снова звонит, ну чего ей надо, «Ма, чего тебе надо, а?».
Катя даже вздрагивает невольно, словно кто-то с силой стукнул по
батарее: «Я сломала руку. Мне очень больно. Приезжай, пожалуйста, поскорее».
Так и холодеет шалая голова. «Я сейчас приду, сама тебя отвезу». Катя в
восемь секунд трезва, у нее ни в одном глазу.
Катя думает – вот те, милая, поделом. Кате страшно, что там за перелом.
Мама сидит на диване и держит лед на руке, рыдает. У мамы уже зуб на зуб
не попадает. Катя мечется по квартире, словно над нею заносят кнут.
Скорая в дверь звонит через двадцать и пять минут. Что-то колет, оно не
действует, хоть убей. Сердце бьется в Кате, как пойманный воробей.
Ночью в московской травме всё благоденствие да покой. Парень с разбитым
носом, да шоферюга с вывернутой ногой. Тяжелого привезли, потасовка в
баре, пять ножевых. Вдоль каждой стенки еще по паре покоцанных, но живых.
Ходят медбратья хмурые, из мглы и обратно в мглу. Тряпки, от крови
бурые, скомканные, в углу.
Безмолвный таджик водит грязной шваброй, мужик на каталке лежит,
мечтает. Мама от боли плачет и причитает.
Рыхлый бычара в одних трусах, грозный, как Командор, из операционной
ломится в коридор. Садится на лавку, и кровь с него льется, как пот в
июле. Просит друга Коляна при нем дозвониться Юле.
А иначе он зашиваться-то не пойдет.
Вот ведь долбанный идиот.
Все тянут его назад, а он их расшвыривает, зараза. Врач говорит – да
чего я сделаю, он же здоровее меня в три раза. Вокруг него санитары и
доктора маячат.
Мама плачет.
Толстый весь раскроен, как решето. Мама всхлипывает «за что мне это, за
что». Надо было маму везти в ЦИТО. Прибегут, кивнут, убегут опять.
Катя хочет спать.
Смуглый восточный мальчик, литой, красивый, перебинтованный у плеча.
Руку баюкает словно сына, и чья-то пьяная баба скачет, как саранча.
Катя кульком сидит на кушетке, по куртке пальчиками стуча.
К пяти утра сонный айболит накладывает лангеты, рисует справку и ценные
указания отдает. Мама плакать перестает. Загипсована правая до плеча и
большой на другой руке. Мама выглядит, как в мудацком боевике.
Катя едет домой в такси, челюстями стиснутыми скрипя. Ей не жалко ни
маму, ни толстого, ни себя.

# # #
«Я усталый робот, дырявый бак. Надо быть героем, а я слабак. У меня сел
голос, повыбит мех, и я не хочу быть сильнее всех. Не боец, когтями не
снабжена. Я простая баба, ничья жена».
Мама ходит в лангетах, ревет над кружкой, которую сложно взять. Был бы
кто-нибудь хоть – домработница или зять.

# # #

И Господь подумал: «Что-то Катька моя плоха. Сделалась суха, ко всему
глуха. Хоть бывает Катька моя лиха, но большого нету за ней греха.
Я не лотерея, чтобы дарить айпод или там монитор ЖК. Даже вот мужика –
днем с огнем не найдешь для нее хорошего мужика. Но Я не садист, чтобы
вечно вспахивать ей дорогу, как миномет. Катерина моя не дура. Она поймет».
Катя просыпается, солнце комнату наполняет, она парит, как аэростат.
Катя внезапно знает, что если хочется быть счастливой – пора бы стать.
Катя знает, что в ней и в маме – одна и та же живая нить. То, что она
стареет, нельзя исправить, — но взять, обдумать и извинить. Через пару
недель маме вновь у доктора отмечаться, ей лангеты срежут с обеих рук.
Катя дозванивается до собственного начальства, через пару часов билеты
берет на юг.
…Катя лежит с двенадцати до шести, слушает, как прибой набежал на камни
– и отбежал. Катю кто-то мусолил в потной своей горсти, а теперь вдруг
взял и кулак разжал. Катя разглядывает южан, плещется в лазури и синеве,
смотрит на закаты и на огонь. Катю медленно гладит по голове мамина
разбинтованная ладонь.
Катя думает – я, наверное, не одна, я зачем-то еще нужна.
Там, где было так страшно, вдруг воцаряется совершенная тишина.

Прощайте, милая Катюша.
Мне грустно, если между дел
я вашу радостную душу
рукой нечаянно задел.

Ужасна легкая победа.
Нет, право, лучше скучным быть,
чем остряком и сердцеедом
и обольстителем прослыть.

Я сам учился в этой школе.
Сам курсы девичьи прошел:
«Я к вам пишу — чего же боле?..»
«Не отпирайтесь. Я прочел…»

И мне в скитаньях и походах
пришлось лукавить и хитрить
и мне случалось мимоходом
случайных девочек любить.

Но как он страшен, посвист старый,
как от мечтаний далека
ухмылка наглая гусара,
гусара наглая рука.

Как беспощадно пробужденье,
когда она молчит,
когда,
ломая пальчики,
в смятенье,
бежит — неведомо куда:
к опушке, в тонкие березы,
в овраг — без голоса рыдать.

Не просто было эти слезы
дешевым пивом запивать.

Их и сейчас еще немало,
хотя и близок их конец,
мужчин красивых и бывалых,
хозяев маленьких сердец.

У них уже вошло в привычку
влюбляться в женщину шутя:
под стук колес,
под вспышку спички,
под шум осеннего дождя.

Они идут, вздыхая гадко,
походкой любящих отцов.
Бегите, Катя, без оглядки
от этих дивных подлецов.

Прощайте, милая Катюша.
Благодарю вас за привет,
за музыку, что я не слушал,
за то, что вам семнадцать лет;

за то, что город ваш просторный,
в котором я в апреле жил,
перед отъездом, на платформе,
я, как мальчишка, полюбил.

Иа Введенской до сих пор
Проживает семь сестер
Словно семь кустов жасмина:
Дора,
Люба,
Лена,
Нина,
Катя,
Таня
И еще седьмая Маня…
В каждой, как по прейскуранту,
В каждой скрыто по талантуй.
Нина
Играет на пиаиино,
Люба
Декламирует Соллогуба,
Лена -
Верлена,
А Дора -
Рабиидраната Тагора.
У Тани, у Кати
В гортани две Патти.
Катя же кстати немножко
И босоножка!
Но всех даровитее Маня!
Ах, Маня, талантом туманя,
К себе всех знакомые влечет!
Она лишь одна не декламаирует,
Не музицирует
И не поет.

Черноглазая казачка
Подковала мне коня,
Серебро с меня спросила,
Труд не дорого ценя.

— Как зовут тебя, молодка?
А молодка говорит:
— Имя ты мое почуешь
Из-под топота копыт.

Я по улице поехал,
По дороге поскакал,
По тропинке между бурых,
Между бурых между скал:

Маша? Зина? Даша? Нина?
Все как будто не она…
«Ка-тя! Ка-тя!» — высекают
Мне подковы скакуна.

С той поры,- хоть шагом еду,
Хоть галопом поскачу,-
«Катя! Катя! Катерина!» -
Неотвязно я шепчу.

Что за бестолочь такая?
У меня ж другая есть.
Но уж Катю, будто песню,
Из души, брат, не известь:

Черноокая казачка
Подковала мне коня,
Заодно уж мимоходом
Приковала и меня.

Средь нас на палочке деревянной
сидит кукушка в сюртуке
хранит платочек румяный
в своей чешуйчатой руке.
Мы все как бабушка тоскуем
разинув рты глядим вперед
на табуретку золотую -
и всех тотчас же страх берет.
Иван Матвеевич от страха
часы в карман переложил
А Софья Павловна старуха
сидела в сокращеньи жил
А Катя в форточку любуясь
звериной ножкой шевеля
холодным потом обливалась
и заворачивалась в шенкеля.
Из-под комода ехал всадник
лицом красивый как молитва,
он с малолетства был проказник,
ему подруга битва.
Числа не помня своего
Держал он курицу в зубах.
Иван Матвееча свело
загнав печенку меж рубах.
А Софья Павловна строга
сидела выставив затылок
оттуда выросли рога
и сто четырнадцать бутылок.
А Катя в галстуке своём
свистела в пальчик соловьем
стыдливо кутаясь в меха
кормила грудью жениха.
Но к ней кукушка наклонялась
как червь кукушка улыбалась
потом на ножки становилась
да так что Катя удивилась
от удивленья задрожала
И как тарелка убежала.

Используя этот сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем файлы cookie.