Стихи про голод

Попрыгунья Стрекоза
Лето красное пропела;
Оглянуться не успела,
Как зима катит в глаза.
Помертвело чисто поле;
Нет уж дней тех светлых боле,
Как под каждым ей листком
Был готов и стол и дом.
Всё прошло: с зимой холодной
Нужда, голод настает;
Стрекоза уж не поет:
И кому же в ум пойдет
На желудок петь голодный!
Злой тоской удручена,
К Муравью ползет она:
«Не оставь меня, кум милый!
Дай ты мне собраться с силой
И до вешних только дней
Прокорми и обогрей!»-
«Кумушка, мне странно это:
Да работала ль ты в лето?»-
Говорит ей Муравей.
«До того ль, голубчик, было?
В мягких муравах у нас -
Песни, резвость всякий час,
Так что голову вскружило».-
«А, так ты…» — «Я без души
Лето целое всё пела».-
«Ты всё пела? Это дело:
Так пойди же, попляши!»
____________

«Ты всё пела? Это дело:
Так пойди же, попляши!»

Чтобы не мерзнуть зимой, нужно работать летом, а не постоянно отдыхать.
Муравей символизирует работу и трудолюбие, а Стрекоза — лень и легкомыслие.



Анализ / мораль басни «Стрекоза и Муравей» Крылова


«Стрекоза и Муравей» Ивана Андреевича Крылова – одна из самых обсуждаемых басен.

Басня написана в 1808 году. Ее автору было 45 лет, и он находился в расцвете своих творческих способностей, опубликовал сборник басен, скоро завоевавший ему необыкновенную популярность. Впрочем, трудился он и на государственной службе, в одном из департаментов. Размер произведения – четырехстопный хорей с разнообразием рифмовок: тут и смежная, и охватная, и перекрестная. Композиционно авторский рассказ переходит в диалог героев, а следом – в назидание. Итак, «лето красное» (фольклорный эпитет, а еще и инверсия) Стрекоза «пропела». Обычно эта строка мало кого настораживает. Между тем, стрекозы не отличаются выдающимися певческими способностями. Более того, «резвилась» она в «муравах» (еще одно народное словечко, означающее разнотравье). Понятно, что в траве стрекозам делать нечего. Противоречивость образа вызвана первоисточниками этого переводного сюжета. У Лафонтена героиня – цикада. На русской литературной почве такое насекомое вряд ли бы прижилось, поэтому писатель подразумевал скорее кузнечика. Тогда все сходится. «Зима катит в глаза» (метафора): меткая идиома из арсенала И. Крылова. И если у Эзопа зима с дождями, то здесь куда более привычная, с морозом, «холодная». Глагольность придает стремительности сюжету. Помертвело «чисто поле»: вновь использован сказочный эпитет и олицетворение в придачу. «Под листком стол и дом»: раз герои одушевлены, обладают даром речи, разума и чувств, то и живут, и ведут они себя соответственно. «На желудок петь голодный!»: в этом восклицании и ирония, и резонность крестьянского подхода к ситуации, прозаизм. Эпитет «попрыгунья» не сулит героине ничего хорошего. «Ползет она»: в этой инверсии и беспомощность, и униженность испуганной Стрекозы. Завязывается разговор. Она напоминает Муравью, что он ей кум (у них есть общий крестник). Далее следует рифма «милой-силой», состоящая из просторечия со специфическим ударением. «До вешних дней»: она готова покинуть приют с первыми признаками весны. «Прокорми и обогрей». Муравей отвечает сдержанно, почти ласково: кумушка. Выясняется, что героиня «не работала» под зиму. Она оправдывается, что праздник жизни вскружил ей голову, забыв себя («без души») она предавалась веселью. Что ж, по крайней мере, Стрекоза честна с героем. Наконец, кум ответствует: поди попляши! Множество читателей зовет Муравья черствым насекомым. Возможно, и сам писатель сочувствует певунье, однако решил встать на точку зрения крестьянской, трудовой логики, отрезвляющей многие ветреные головы.

Басня «Стрекоза и Муравей» И. Крылова была принята в печать редакцией журнала «Драматический вестник».

В глухие дни Бориса Годунова,
Во мгле Российской пасмурной страны,
Толпы людей скиталися без крова,
И по ночам всходило две луны.
Два солнца по утрам светило с неба,
С свирепостью на дольный мир смотря.
И вопль протяжный «Хлеба! Хлеба! Хлеба!»
Из тьмы лесов стремился до царя.
На улицах иссохшие скелеты
Щипали жадно чахлую траву,
Как скот, озверены и неодеты,
И сны осуществлялись наяву.
Гроба, отяжелевшие от гнили,
Живым давали смрадный адский хлеб,
Во рту у мертвых сено находили,
И каждый дом был сумрачный вертеп.
От бурь и вихрей башни низвергались,
И небеса, таясь меж туч тройных,
Внезапно красным светом озарялись,
Являя битву воинств неземных.
Невиданные птицы прилетали,
Орлы парили с криком над Москвой,
На перекрестках, молча, старцы ждали,
Качая поседевшей головой.
Среди людей блуждали смерть и злоба,
Узрев комету, дрогнула земля.
И в эти дни Димитрий встал из гроба,
В Отрепьева свой дух переселя.

В моей стране — разбои и мятеж,
В моей стране — холера, тиф и голод.
Кто причинил ее твердыне брешь?
Кем дух ее кощунственно расколот?
Надежда в счастье! сердце мне онежь!
Я жить хочу! я радостен и молод!
Меня поймет, кто, как и я, сам молод,
Кому претит разнузданный мятеж.
Кто, мне подобно, молит жизнь: «Онежь!»
Кому угрозен тиф и черный голод,
Кто целен, бодр и духом не расколот,
Кому отвратна в государстве брешь.
Да, говорит о разрушеньи брешь…
Живой лишь раз, единственный раз молод!
И если жизни строй разбит, расколот,
И если угнетает всех мятеж,
И если умерщвляет силы голод,
Как не воскликнешь: «Счастье! нас онежь!»
Лишь грубому не нужен вскрик: «Онежь!»
Ему, пожалуй, даже ближе брешь,
Чем целостность: ему, пожалуй, голод
Отраднее, чем сытость; он и молод
По-своему: вскормил его мятеж,
И от рожденья грубый весь расколот.
Ужасный век: он целиком расколот!
Ему смешно сердечное: «Онежь!»
Он, дикий век, он сам сплошная брешь.
Его мятеж — разбойничий мятеж.
Он с детства стар, хотя летами молод,
И вскормлен им царь людоедов — Голод.
Но он умрет, обжора жирный Голод,
Кем дух людской искусственно расколот!
И я, и ты, и каждый будет молод!
И уж не мы судьбе, она: «Онежь!» -
Воскликнет нам. Мы замуравим брешь
И против грабежа зажмем мятеж!

Все знают:
в страшный год,
когда
народ (и скот оголодавший) дох,
и ВЦИК
и Совнарком
скликали города,
помочь старались из последних крох.
Когда жевали дети глины ком,
когда навоз и куст пошли на пищу люду,
крестьяне знают -
каждый исполком
давал крестьянам хлеб,
полям давал семссуду.
Когда ж совсем невмоготу пришлось Поволжью -
советским ВЦИКом был декрет по храмам дан:
— Чтоб возвратили золото чинуши божьи,
на храм помещиками собранное с крестьян. -
И ныне:
Волга ест,
в полях пасется скот.
Так власть,
в гербе которой «серп и молот»,
боролась за крестьянство в самый тяжкий год
и победила голод.
Когда мы побеждали голодное лихо, что делал патриарх Тихон?
«Мы не можем дозволить изъятие из храмов».
(Патриарх Тихон)

Тихон патриарх,
прикрывши пузо рясой,
звонил в колокола по сытым городам,
ростовщиком над золотыми трясся:
«Пускай, мол, мрут,
а злата -
не отдам!»
Чесала языком их патриаршья милость,
и под его христолюбивый звон
на Волге дох народ,
и кровь рекою лиЛась -
из помутившихся
на паперть и амвон.
Осиротевшие в голодных битвах ярых!
Родных погибших вспоминая лица,
знайте:
Тихон
патриарх
благословлял
убийцу.

За это
власть Советов,
вами избранные люди, -
господина Тихона судят.

Ежедневно
как вол жуя,
стараясь за строчки драть, -
я
не стану писать про Поволжье:
про ЭТО -
страшно врать.
Но я голодал,
и тысяч лучше я
знаю проклятое слово — «голодные!»
Вот два,
не совсем обычные, случая,
на ненависть к голоду самые годные.

Первый. -
Кто из петербуржцев
забудет 18-й год?!
Над дохлым лошадьем вороНы кружатся.
Лошадь за лошадью падает на лед.
Заколачиваются улицы ровные.
Хвостом виляя,
на перекрестках
собаки дрессированные
просили милостыню, визжа и лая.
Газетам писать не хватало духу -
но это ж передавалось изустно:
старик
удушил
жену-старуху
и ел частями.
Злился -
невкусно.
Слухи такие
и мрущим от голода,
и сытым сумели глотки свесть.
Из каждой поРы огромного города
росло ненасытное желание есть.
От слухов и голода двигаясь еле,
раз
сам я,
с голодной тоской,
остановился у витрины Эйлерса -
цветочный магазин на углу Морской.

Малы — аж не видно! — цветочные точки,
нули ж у цен
необъятны длиною!
По булке должно быть в любом лепесточке.
И вдруг,
смотрю,
меж витриной и мною -
фигурка человечья.
Идет и валится.
У фигурки конская голова.
Идет.
И в собственные ноздри
пальцы
воткнула.
Три или два.
Глаза открытые мухи обсели,
а сбоку
жила из шеи торчала.
Из жилы
капли по улицам сеялись
и стыли черно?, кровянея сначала.
Смотрел и смотрел на ползущую тень я,
дрожа от сознанья невыносимого,
что полуживотное это -
виденье! -
что это
людей вымирающих символ.
От этого ужаса я — на попятный.
Ищу машинально чернеющий след.
И к туше лошажьей приплелся по пятнам.
Где ж голова?
Головы и нет!
А возле
с каплями крови присохлой,
блестел вершок перочинного ножичка -
должно быть,
тот
работал над дохлой
и толстую шею кромсал понемножечко.
Я понял:
не символ,
стихом позолоченный,
людская
реальная тень прошагала.
Быть может,
завтра
вот так же точно
я здесь заработаю, скалясь шакалом.

Второй. -
Из мелочи выросло в это.
Май стоял.
Позапрошлое лето.
Весною ширишь ноздри и рот,
ловя бульваров дыханье липовое.
Я голодал,
и с другими
в черед
встал у бывшей кофейни Филиппова я.
Лет пять, должно быть, не был там,
а память шепчет еле:
«Тогда
в кафе
журчал фонтан
и плавали форели».
Вздуваемый памятью рос аппетит;
какой ни на есть,
но по крайней мере -
обед.
Как медленно время летит!
И вот
я втиснут в кафейные двери.
Сидели
с селедкой во рту и в посуде,
в селедке рубахи,
и воздух в селедке.
На черта ж весна,
если с улиц
люди
от лип
сюда влипают все-таки!
Едят,
дрожа от голода голого,
вдыхают радостью душище едкий,
а нищие молят:
подайте головы.
Дерясь, получают селедок объедки.

Кто б вспомнил народа российского имя,
когда б не бросали хребты им в горсточки?!
Народ бы российский
сегодня же вымер,
когда б не нашлось у селедки косточки.
От мысли от этой
сквозь грызшихся кучку,
громя кулаком по ораве зверьей,
пробился,
схватился,
дернул за ручку -
и выбег,
селедкой обмазан -
об двери.

Не знаю,
душа пропахла,
рубаха ли,
какими водами дух этот смою?
Полгода
звезды селедкою пахли,
лучи рассыпая гнилой чешуею.

Пускай,
полусытый,
доволен я нынче:
так, может, и кончусь, голод не видя, -
к нему я
ненависть в сердце вынянчил,
превыше всего его ненавидя.
Подальше прочую чушь забрось,
когда человека голодом сводит.
Хлеб! -
вот это земная ось:
на ней вертеться и нам и свободе.
Пусть бабы баранки на Трубной
нижут,
и ситный лари Смоленского
ломит, -
я день и ночь Поволжье вижу,
солому жующее, лежа в соломе.

Трубите ж о голоде в уши Европе!
Делитесь и те, у кого немного!
Крестьяне,
ройте пашен окопы!
Стреляйте в него
мешками налога!
Гоните стихом!
Тесните пьесой!
Вперед врачей целебных взводы!
Давите его дымовою завесой!
В атаку, фабрики!
В ногу, заводы!
А если
воплю голодных не внемлешь, -
чужды чужие голод и жажда вам, -
он
завтра
нагрянет на наши земли ж
и встанет здесь
за спиною у каждого!

Кто против голода,
кто за горы хлеба,
беритесь за молот весело и молодо,
чтоб ни один паровоз не починен не был.

Кто костлявою рукою
В двери хижины стучит?
Кто увядшею травою
И соломой шелестит?

То не осень с нив и пашен
Возвращается хмельна, -
Этот призрак хмур и страшен,
Как кошмар больного сна.

Всемертвящ и всепобеден,
В ветхом рубище своем,
Он идет без хмеля бледен
И хромает с костылем.

Скудной жертвою измаян,
Собирая дань свою,
Как докучливый хозяин,
Входит в каждую семью.

Всё вывозит из амбара
До последнего зерна.
Коли зернами нет дара,
То скотина убрана.

Смотришь, там исчезнет телка,
Там савраска пропадет…
Тяжела его метелка,
Да легко зато метет!

С горькой жалобой и с гневом
Этот призрак роковой
Из гумна идет по хлевам,
От амбаров к кладовой.

Тащит сено и солому,
Лихорадкою знобит,
И опять, рыдая, к дому
Поселянина спешит.

В огородах, по задворкам,
Он шатается, как тень,
И ведет по черствым коркам
Счет убогих деревень:

Где на нивах колос выжжен,
Поздним градом смят овес.
И стоит, дрожа, у хижин
Разрумяненный мороз…

Так начинается голод:
с утра просыпаешься бодрым,
потом начинается слабость,
потом начинается скука,
потом наступает потеря
быстрого разума силы,
потом наступает спокойствие.
А потом начинается ужас.

Голод
пополам
режет,
Настроение
плачет…
И вдруг:
«Пирожки
свежие,
Свежие
и горячие,
Лучшие в мире…»
Лизнул слюну с губ -
«Берите
четыре
За руб».
Рассказывать об этом можно
И в стихах
и устно,
Пирожки до невозможного
Вкусные.

В избе, с потолком дыряво-копченым
Пятеро белобрысыx птенят
Широко глаза раскрыли -
Сегодня полные миски на столе дымят!..

— Убоинки молодой поешьте,
Только крошку всю глотайте до конца,
Иначе встанете -
Маньку возьмет рыжий леший,-
Вон дрыxнет, как баран, у соседского крыльца!..

Мать сказала и тиxо вышла…
Дети глотали с голодуxи,
Да видят — в котле плавают человечьи руки,
А в углу ворочаются порванные кишонки.

— У-оx!.. — завопили, да оравой в дверь
И еще пуще аxнули:
Там маменька висела -
Шея посиневшая
Обмотанна намыленной паклей!..

Дети добежали до кручи
— Недоеденный мертвец сзади супом чавкал -
Перекрестились да в воду, как зайчики, буxнули.
Подxватили иx руки мягкие…
А было это под Пасxу…
Кровь убитого к небу возносилася
И звала людей к покаянию,
А душа удушенной под забором царства небесного
Облакачивалась…

Используя этот сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем файлы cookie.