Стихи про алкоголь

Из рюмочек хрустальных и стеклянных
Я коньяки и вина часто пью,
Но не люблю, не уважаю пьяных,
А трезвенников — тоже не люблю!

Это гибкое, страстное тело
Растоптала ногами толпа мне,
И над ним надругалась, раздела…
И на тело
Не смела
Взглянуть я…
Но меня отрубили от тела,
Бросив лоскутья
Воспаленного мяса на камне…

И парижская голь
Унесла меня в уличной давке,
Кто-то пил в кабаке алкоголь,
Меня бросив на мокром прилавке..
Куафёр меня поднял с земли,
Расчесал мои светлые кудри,
Нарумянил он щеки мои,
И напудрил…

И тогда, вся избита, изранена
Грязной рукой,
Как на бал завита, нарумянена,
Я на пике взвилась над толпой
Хмельным тирсом…
Неслась вакханалия.
Пел в священном безумьи народ…
И, казалось, на бале в Версале я -
Плавный танец кружит и несет…

Точно пламя гудели напевы.
И тюремною узкою лестницей
В башню Тампля к окну Королевы
Поднялась я народною вестницей.

* Речь Володи Садовского на сорокалетии его жены,
которое они успешно отпраздновали вдвоем на уединенном пляже
на берегу Аравийского моря


из-за непомерных амбиций, а также невроза, стресса
в наших отношениях алкоголь всегда занимал особое место
и когда я работал на телевидении, а ты на радио
и когда я возглавил сраное это маркетинговое агентство

мы и в первый раз оказались наедине на даче
в походе на станцию за вином и водкой
тебе было 18 лет, ты стеснялась
мы выпили за твои будущие удачи
и слезая с велосипеда, ты порвала колготки

когда мы поженились, помнишь, ходили ночью
в телецентр за крепленым вином и пивом
ты надевала мой синий свитер
весь растянутый
и в нем ты шла в темноте с бутылками
шла красивой

но

Оля
Оля

эти годы прошли
и где же теперь та воля
к неумеренному употреблению алкоголя?
внутренности болят, и мозг практически обесточен
глаза скользят по предметам как в раковине обмылки
но разглядывая в супермаркете все эти прекрасные штофы и полные сладкого сна бутылки
я как бы смотрю внутрь себя самого
и понимаю
что все так же люблю тебя, Оля

очень

Вкруг белеющей Психеи
Те же фикусы торчат,
Те же грустные лакеи,
Тот же гам и тот же чад…

Муть вина, нагие кости,
Пепел стынущих сигар,
На губах — отрава злости,
В сердце — скуки перегар…

Ночь давно снега одела,
Но уйти ты не спешишь;
Как в кошмаре, то и дело:
«Алкоголь или …?»

А в сенях, поди, не жарко:
Там, поднявши воротник,
У плывущего огарка
Счеты сводит гробовщик.

Друг мой, я очень и очень болен,
Я-то знаю (и ты) откуда взялась эта боль!
Жизнь крахмальна,- поступим крамольно
И лекарством войдем в алкоголь!
В том-то дело! Не он в нас — целебно,
А, напротив,- в него мы, в него!
И нелепо ли бяше!- а лепо,
Милый Паша, ты вроде Алеко
И уже не помню кого,
Кто свободен руками, ногами,
Кто прощается с Соловками!
А к тебе обращается узник,
Алексеевский равелин…

Теперь я буду сохнуть от тоски
И сожалеть, проглатывая слюни,
Что не доел в Батуми шашлыки
И глупо отказался от сулгуни.

Пусть много говорил белиберды
Наш тамада - вы тамаду не троньте, -
За Родину был тост алаверды,
За Сталина. Я думал - я на фронте.

И вот уж за столом никто не ест,
И тамада над всем царит шерифом,
Как будто бы двадцатый с чем-то съезд
Другой - двадцатый - объявляет мифом.

Пил тамада за город, за аул
И всех подряд хвалил с остервененьем,
При этом он ни разу не икнул -
И я к нему проникся уваженьем.

Правда был у тамады
Длинный тост алаверды
За него, вождя народов,
И за все его труды.

Мне тамада сказал, что я - родной,
Что если плохо мне - ему не спится,
Потом спросил меня: «Ты кто такой?»
А я сказал: «Бандит и кровопийца».

В умах царил шашлык и алкоголь.
Вот кто-то крикнул, что не любит прозы,
Что в море не поваренная соль,
Что в море — человеческие слёзы.

И вот конец - уже из рога пьют,
Уже едят инжир и мандаринки,
Которые здесь запросто растут,
Точь-в-точь как те, которые на рынке.

Обхвалены все гости, и пока
Они не окончательно уснули -
Хозяина привычная рука
Толкает вверх бокал «Киндзмараули»…

О как мне жаль, что я и сам такой:
Пусть я молчал, но я ведь пил - не реже,
Что не могу я моря взять с собой
И захватить всё солнце побережья.

А над сердцем слишком вытертом пустью нелепой,
Распахнувшись наркозом, ты мутно забылась строкой.
Как рукав выше локтя, каким-то о родственном крепком,
Перебинтован твой голос тоской.

Из перчатки прошедшего выпираясь бесстонно,
Словно пальцы, исколотые былью глаза, -
И любовь — этот козырь червонный -
Распялся крестом червонного туза.

За бесстыдство твоих губ, как в обитель нести,
И в какую распуститься трещину душой,
Чтоб в стакан кипяченой действительности
Валерьянкой закапать покой?!

И плетется судьба измочаленной сивкой
В гололедицу тащить несуразный воз.
И каким надо быть, чтоб по этим глазам обрывкам
Не суметь перечесть
Эту страсть
Перегрезивших поз?!

В обручальном кольце равнодуший маскарадною маской измятой
Обернулся подвенечный вуаль
Через боль…
Но любвехульные губы благоприветствуют свято
Твой, любовь, алкоголь.

И над мукой слишком огромной, чтоб праздничной,
Над растлением кровью разорванных дней,
Из колоды пожизненной не выпасть навзнично
Передернутому сердцу тузом червей!

Используя этот сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем файлы cookie.