Стихи о чести и достоинстве

Ой, честь ли то молодцу лен прясти?
А и хвала ли боярину кичку носить?
Воеводе по воду ходить?
Гусляру-певуну во приказе сидеть,
Во приказе сидеть, потолок коптить?
Ой, коня б ему, гусли б звонкие!
Ой, в луга б ему, во зеленый бор,
Через реченьку да в темный сад,
Где соловушко на черемушке
Целу ноченьку напролет поет!

Пусть тот, чья честь не без укора,
Страшится мнения людей;
Пусть ищет шаткой он опоры
В рукоплесканиях друзей!
Но кто в самом себе уверен,
Того хулы не потрясут -
Его глагол нелицемерен,
Ему чужой не нужен суд.

Ни пред какой земною властью
Своей он мысли не таит,
Не льстит неправому пристрастью,
Вражде неправой не кадит.
Ни пред венчанными царями,
Ни пред судилищем молвы
Он не торгуется словами,
Не клонит рабски головы.

Друзьям в угодность, боязливо
Он никому не шлет укор;
Когда ж толпа несправедливо
Свой постановит приговор,
Один, не следуя за нею,
Пред тем, что чисто и светло,
Дерзает он, благоговея,
Склонить свободное чело.

Водой наполненные горсти
Ко рту спешили поднести -
Впрок пили воду черногорцы
И жили впрок - до тридцати.

А умирать почётно было -
Средь пуль и матовых клинков,
И уносить с собой в могилу
Двух-трёх врагов, двух-трёх врагов.

Пока курок в ружье не стёрся,
Стрелял и с сёдел, и с колен.
И в плен не брали черногорца -
Он просто не сдавался в плен.

А им прожить хотелось до ста,
До жизни жадным, - век с лихвой
В краю, где гор и неба вдосталь
И моря — тоже с головой.

Шесть сотен тысяч равных порций
Воды живой в одной горсти…
Но проживали черногорцы
Свой долгий век до тридцати.

И жёны их водой помянут,
И прячут их детей в горах
До той поры, пока не станут
Держать оружие в руках.

Беззвучно надевали траур,
И заливали очаги,
И молча лили слёзы в траву,
Чтоб не услышали враги.

Чернели женщины от горя,
Как плодородная земля,
За ними вслед чернели горы,
Себя огнём испепеля.

То было истинное мщенье -
Бессмысленно себя не жгут -
Людей и гор самосожженье
Как несогласие и бунт.

И пять веков, как божьи кары,
Как мести сына за отца,
Пылали горные пожары
И черногорские сердца.

Цари менялись, царедворцы,
Но смерть в бою — всегда в чести.
Не уважали черногорцы
Проживших больше тридцати.

Мне одного рожденья мало -
Расти бы мне из двух корней!
Жаль, Черногория не стала
Второю родиной моей.

О нет, я никогда не ревновал,
— Ревнуют там, где потерять страшатся.
Я лишь порою бурно восставал,
Никак не соглашаясь унижаться!

Ведь имя, что ношу я с детских лет,
Не просто так снискало уваженье,
Оно прошло под заревом ракет
Сквозь тысячи лишений и побед,
Сквозь жизнь и смерть, сквозь раны и сраженья.

И на обложках сборников моих
Стоит оно совсем не ради славы.
Чтоб жить и силой оделять других,
В каких трудах и поисках каких
Все эти строки обретали право!

И женщина, что именем моим
Достойно пожелала называться,
Клянусь душой, обязана считаться
Со всем, что есть и что стоит за ним!

И, принимая всюду уваженье,
Не должно ей ни на год, ни на час
Вступать в контакт с игрою чьих-то глаз,
Рискуя неизбежным униженьем.

Честь не дано сто раз приобретать.
Она — одна. И после пораженья
Ее нельзя, как кофту, залатать
Или снести в химчистку в воскресенье!

Пусть я доверчив. Не скрываю — да!
Пусть где-то слишком мягок, может статься,
Но вот на честь, шагая сквозь года,
Ни близким, ни далеким никогда
Не разрешу и в малом покушаться!

Ведь как порой обидно сознавать,
Что кто-то, ту доверчивость встречая,
И доброту за слабость принимая,
Тебя ж потом стремится оседлать!

И потому я тихо говорю,
Всем говорю — и близким, и знакомым:
Я все дарю вам — и тепло дарю,
И доброту, и искренность дарю,
Готов делиться и рублем и домом.

Но честь моя упряма, как броня.
И никогда ни явно, ни случайно
Никто не смеет оскорбить меня
Ни тайным жестом и ни делом тайным,

Не оттого, что это имя свято,
А потому, и только потому,
Что кровь поэта и стихи солдата,
Короче: честь поэта и солдата
Принадлежит народу одному!

Вот, Гитана идёт по базару
И несёт за плечом, — за плечом,
Позолоченным солнца лучом,
На малиновой ленте гитару.
На гитаре струна порвалась;
На груди, как змея, чёрный локон колышется;
На ходу тяжело ей, красавице, дышится…
Чу!.. разносится звон… день погас…

Кто в Севилье не знает Гитаны,
С влажным блеском её черных глаз!
Кто не слышал её в поздний час,
Когда блещут огни и фонтаны?
В те далёкие дни — алтари
Воздвигались любви, — каждый юноша, каждая
Молодая невеста, взаимности жаждая,
Не должны были спать до зари.

Чаще были ночные свиданья,
Было больше таинственных чар,
Звонче был по ночам гул гитар,
Слаще шёпот… В лампадном сиянии
Полнолунья, душистых кудрей
Пряди длинные ниже, всё ниже склонялися…
И капризные цепи любви проверялися
Прежде, чем их спаял Гименей.

Лишь Гитана могла бы едва ли
Звать счастливца к балкону в свой дом, -
Дом её был почти шалашом
За оградой, где гряды копали,
Да тянулись веревки с бельём…
Но она веселее была и беспечнее
Городских щеголих и, быть может, сердечнее, -
Голосок её был с огоньком…

Она знала, что там под листвою,
Где в прохладе, с закатом зари,
У бассейна горят фонари,
Где цветы дышат вечной весною,
Где лохмотьям и серым плащам
Не мешает и гранд своей пышной одеждою, -
Без Гитаны с гитарой — одною надеждою
Меньше светит наивным сердцам.

Отчего же с обычной эстрады
Не слыхать её? Или больна?
Или замужем? Или она
Влюблена и не ищет услады
В фимиаме горячих похвал? -
Вдруг прошёл странный слух, далеко не таинственный:
У Гитаны — любовник, — Дон-Педро, единственный,
Кому бес богатеть помогал…

Помогал и в любви… Были слухи,
Что, в дороге, ребёнком, он был
Взять бандитами в плен, полюбил
Удаль их, воспитался в их духе,
С их согласья в Севилью сбежал,
Завладел, по наследству от дяди, палатами,
И нередко, от банды снабжённый дукатами,
Втайне ей помогал и спасал…

Так о нём толковали в народе;
Но — красавец, богач, фантазёр,
Женских, пылких сердец милый вор,
Он, на зло молодёжи, был в моде
У вдовиц, — у больших мастериц
Прикрывать ложью то, что зовут в свете тайною, -
А Дон-Педро, владея удачей случайною,
Не щадил ни знакомства, ни лиц…

Что-то девственное и вакхальное,
То мгновенные вспышки зарниц
Из-под длинных, как стрелы, ресниц,
То порыв, то улыбка печальная, -
Всё, что было от грубых страстей
Далеко, как от хрипа воздушное пение,
Всё, что было в Гитане и блеск и затмение,
Не давало ему спать ночей…

И, конечно, Дон-Педро влюбился,
Как влюблялись сатиры, когда
Им на свете была череда
Ликовать (вряд ли свет изменился!)…
Он добился свидания с ней
И увлек её… (дом её не был с перилами),
И нарушил соблазн чародейными силами
Тишину её светлых ночей.

Разлюбив, говорил он Гитане:
?- Без ума я от женщин… — грешно
Их щадить, — клятвам верить — смешно! -
Кобылица — и та на аркане
Рвётся в степь; как её ни ласкай,
Не желает она и за корм быть послушною
Злой узде: так и ты, не кажись простодушною
И притворно цепей не желай…

И Гитана во гневе не стала
Упрекать его… Цепь порвалась…
О! пусть думают, что продалась…
Всё равно, — обаянье пропало…
Красота её стала цветком,
Ради прихоти сорванным или подкошенным,
И, увы! добавляла молва, скоро брошенным…
Значит, ей и позор нипочём…

Долго, долго Гитана блуждала,
Как в чаду, — наконец поняла,
Что одна её слава — прошла,
Что — приходит другая… И стало
Ей и страшно, и больно от ран,
Наносимых ей в сердце: — никто соблазнителя
Не винил, — честь её не нашла себе мстителя, -
Значит, был обоюдный обман…

Так зачем же, голодная, злая,
Загорелая, — словно несёт
Ее буря, Гитана идёт
На эстраду, вперёд сознавая,
Что она никому не нужна!
Но Гитану зовут и — Гитана решается…
А струна, по струнам задевая, мотается…
И ей чудится, — шепчет струна:

«У тебя, — она шепчет, — ни брата,
Ни отца нет… и вся-то семья,
Всё богатство — гитара твоя,
Да теперь — рукоятка булата…
О, Дон-Педро! уже никому
Льстить не будет он, ночью гуляя с синьорами, -
По утрам провожать их влюблёнными взорами,
Чтоб они улыбались ему.

Думал он, ты уйдёшь и забудешь
Его клятвы, как он их забыл;
Он тебя никогда не любил, -
? А ты будешь любить, — вечно будешь!..»
И вот, чудится ей, со струной
Говорит она: «Это во сне мне приснилося,
И не знаю сама я, как это случилося…
Матерь Божия! — Нож был со мной…»

Она бредить, а всё ж за бесчестье
Нанесла она страшный удар,
Тот удар, что дворцы и базар
Называют кровавою местью.
На пиру был Дон-Педро, — домой
Шел, посвистывая; на пути, ночью хмурою,
Не узнал он Гитаны и назвал Лаурою,-
Но, едва сжал ей локоть рукой,

Отшатнувшись, очнулась Гитана
И вонзила в него лезвиё…
Он без крика взглянул на неё
Страшным взглядом — и грохнулся; рана
Стала кровью пятнать мрамор плит…
Постояв, завернулась Гитана в мантилию
И ушла… — а по утру цирюльни Севилию
Известили: Дон-Педро — убит!..

Вот и новая ночь: отворяют
В окнах ставни, — из окон несёт
? Ароматами, — скоро блеснёт
Серп луны… по аллеям блуждают
Чьи-то тени… Чу! кто-то свистит…
Шум шагов, голоса ей, встревоженной, слышатся
Пряди кос, словно львиная грива, колышатся, -
За плечами гитара дрожит.

Вот, пришла и встряхнула кудрями;
Вот эстрада, — Гитана идёт…
Что за чудо!.. Толпа вся встаёт,
И её осыпают цветами,
Рукоплещут… восторженный вой
Голосов… И стоит она, бледная, щупая,
Все ли струны?! — Ужели толпа эта глупая
Поняла, кем убит милый мой?!

Чести золото не купит.
Честный чести не уступит.
Честь нужна ему, как свет.

Рад продать её бесчестный…
Но, как всякому известно,
У бесчестных чести нет.

— Береги честь смолоду! -
Справедливо слово то.
Было много раз оно
Там, где надо, сказано!..

Но и в зрелые года
Честь твоя — не ерунда,
И ее — об этом речь -
Тоже следует беречь!

А в преклонном возрасте
Честь дороже почести:
Жизнь осмысленна, коль есть
Сохранившаяся честь!

Ну, а после? Ну, а после?..
Если жизнь прошла без пользы,
То от жизни толка чуть:
Остается только жуть.

Люди добрые, поверьте:
Честь нужна и после смерти.
Долговечней жизни честь -
Это следует учесть!

Тюрьма мне в честь, не в укоризну,
За дело правое я в ней,
И мне ль стыдиться сих цепей,
Коли ношу их за Отчизну.

Честь ли вам, поэты-братья,
В напускном своём задоре
Извергать из уст проклятья
На певцов тоски и горя?

Чем мы вам не угодили,
Поперёк дороги стали?
Иль неискренни мы были
В песнях горя и печали?

Иль братались мы позорно
С ложью тёмною людскою?
Нет! Всю жизнь вели упорно
Мы борьбу с царящей тьмою.

Наше сердце полно было
К человечеству любовью,
Но от мук оно изныло,
Изошло от боли кровью.

Честны были в нас стремленья,
Чисты были мы душою, -
Так за что ж кидать каменья
В нас, измученных борьбою?!

Используя этот сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем файлы cookie.